:Плоскость сна вдруг качнулась и сместилась куда-то в сторону. Не то ей снилось ее собственное детство, не то - Вовино, не то детство какого-то третьего лица. А может быть, это третье лицо видело сон - про них про всех; она видела во сне, как все они ему снятся...

"Маленького роста, крепкого телосложения, с немного приподнятыми плечами и...

большой, слегка сдавленной с боков головой... имел неправильные - я бы сказал - некрасивые черты лица: маленькие уши, заметно выделяющиеся скулы, короткий, широкий, немного приплюснутый нос и вдобавок большой рот с желтыми, редко расставленными зубами. Совершенно безбровый, покрытый сплошь веснушками. Ульянов был светлый блондин с зачесанными назад длинными, жидкими, мягкими, немного вьющимися волосами. Помню, на лице его выделялся высокий лоб, под которым горели два карих круглых уголька." (Воспоминания товарища. "7 с плюсом". Газета Советского фонда Милосердия и здоровья народной Академии культуры и общечеловеческих ценностей).

Он был один с таким именем в нашем классном наборе, а набор-то был непростой:

всех по одному. В других классах пять-шесть Владимиров, Светлан, Евгениев, Елен, Николаев, а уж Анастасий, Евпраксий и Гермогенов как кур нерезанных, уж очень все полюбили свое, народное; у нас же - эксперимент, ставка на развитие каждого одиночного экземпляра. Ведь ребенок, как принято думать, это не "габула раза", он с самого начала должен ощущать неслучайность себя на данном отрезке времени, так сказать, бремя и ответственность. И тут как раз - имя. Казалось бы, получай еще в младенчестве, в пору бессознательную и нежную, - и носи, но нет, в каждом имени, как мы теперь уже знаем, заключена идея, какой-то там эйдос, и уж как этот самый эйдос воплотиться в жизни, зависит только от нас с тобой.

Разные есть имена. Одни канули в реку, камнем ушли на ее вязкое дно. Другие образовали умеренное количество самых что ни на есть обыденных соответствий и воплощений. Третьи же стали излучать. Сияние и сила стоят за этими именами, и за примерами далеко ходить не нужно - у нас ведь страшное богатство истории.

Как сейчас помню белые стены нашего класса, снизу доверху увешанные портретами этих великих имен, наших образцовых тезок -стань таким, будь как они или же сотвори себе свое имя снова, сотвори!

Эту и подобную, как потом оказалось, опасную чушь каждый день вбивали в наши детские головы. Им, видите ли, было интересно, какую из возможностей выберет ученик, припечатанный своим именем, выйдет в дамки или так останется, иван-дурак. Однако многие, что характерно, поверили и начали стараться, кто как мог.

Я не знаю, поверил ли Вова, но в его оправдание хочу определенно сказать, что ему, конечно, было труднее всех. Согласно теории имя ему досталось самое фундаментальное. Ну, просто надежда человечества. Ибо принадлежало к наивысшему ряду, где засели великие властители всяческих дум, как теоретики, так и практики...

Как сейчас помню!

Именно ему, Вовиному великому прототипу, были посвящены лучшие минуты нашего школьного детства. Не раз и не два, а бесконечное множество раз обсуждали мы дела и поступки этого человека, который, будучи давно мертв, продолжал быть как живой. Он всегда стоял перед нами - маленький, с большой головой, в валенках, любящий кошек и детей, свою мать-дворянку и простой народ, особенно же рабочий класс, крестьянство и трудовую интеллигенцию. Даже когда он вырос, он всегда оставался таким же простым и доступным, как ребенок, и лишь однажды на охоте погнался за химерой-лисицею, но не убил ее, а задумался о тактике революционных преобразований. Зато в следующий раз убил собственноручно, прикладом ружья пятьдесят зайцев спасавшихся от половодья на каком-то жалком клочке суши, царя-батюшку и всю его семью, чтобы дети последующих поколений жили долго, честно и стали впоследствии народными героями.

Особенно любили мы уроки, на которых изучалась политическая тактика этого человека, решившего построить для нас, детей, земной рай социализма в мировом масштабе. (Правда потом эту задачу пришлось сузить и построить рай на земле в отдельно взятой стране, но не все же сразу). Что восхищало нас больше всего, так это его совершенно необыкновенный для человека, почти нечеловеческий ум. У нас на стене даже висел плакат: "Помимо заводов, казарм, деревень, фронта, Советов у революции была еще одна лаборатория: голова Ленина" - и была нарисована голова Ленина. Правда, потом выяснилось, что это высказывание "Иудушки Троцкого", и его пришлось снять, но тлетворное влияние уже проникло в наши сердца. Сейчас нам говорят, что даже у этого Иудушки были здравые мысли, но все-таки, конечно, ему было далеко до нашего Ленина...

Мы знали о нем буквально все! Прослеживали каждое его действие шаг за шагом!

Помнили каждый вздох! Как он приехал, рискуя жизнью, в пломбированном вагоне в погруженную в осеннюю спячку Россию - и тут же разогнал Учредительное собрание, чтобы отсрочить никому не нужные выборы и предоставить избирательные права нам, детям, среди которых уже не должно было быть места случайной интеллигенции, а только лишь людям из народа. Мы просто не могли без смеха вспоминать про всех этих эсеровских депутатов, провинциальных мещан, которые принесли с собою на заседание свечи и бутерброды - на тот случай, если большевики лишат их пищи и электричества. Вот какова была их хваленая демократия, явившаяся на бой с диктатурой, суеверно размахивая свечами и бутербродами! Всей этой юношески-наивной братии был дан отличный урок, наглядно показано, что большевики - не кисель, а железо. Кое-кто из нас, правда, еще мог сомневаться в правильности избранного пути. Но тут же в ушах у него раздавался знакомый голос с легкой картавинкой: " Какая же у тебя может выйти диктатура, если ты сам тютя?!" - и сомневающийся тут же начинал верить в настоящую диктатуру, революционный террор и необходимость грабить награбленное.

Он был всегда прав, как настоящий отец, предостерегая нас от опасности пацифизма и обломовщины, которая всегда начинается с юношеских грез, а заканчивается самым беспардонным ничегонеделанием на диване контрреволюции. Вслед за ним мы начинали постигать ту истину, что добёр, ох, слишком добёр русский человек, на решительные меры революционного террора его бы никогда не хватило, если бы не строжайший партийный надзор. Не говоря уже о том колебнутии, на которое всегда, по его словам, готова была мелкая буржуазия. Только те из нас, кто, подобно Герцену, были, как Ромул и Рем, вскормлены молоком дикой волчицы, могли стать героями новой жизни!