Но дверь светится где-то рядом - она там, впереди. Мы устремляемся к этой двери, добегаем, но прямо перед ней вдруг останавливаемся, как вкопанные; какой-то страх не дает нам открыть ее и войти...

– Ну что, хороша светлица?
– раздается рядом зычный голос дядьки в усах.
– Сладенько вам тут будет почивать на мягкой землице!
– Он хохочет и смех, его жутким эхом отдается в мертвых, пустых коридорах, а потом столь же зловеще затихает, уходя еще глубже, под самую землю. ...Мы открываем дверь и входим.

Вдоль стен до самого потолка построены какие-то странные деревянные сооружения, вроде птичьих насестов.

– На этих вы внимания не обращайте, - дядька кивает на насесты.
– То неживые здесь сидят, похороненные, да не отпетые. Скудельное это место, мамкино отродье, сваливали сюда всех без разбора - всяких там бродяг, странников, кто погиб от мора или от пули, самоубивцев, мучеников, всех, стало быть, кто не заслужил своего отдельного места на кладбище, лысый черт им в бок. Хотя в основном, конечно, тут у нас дети школьного возраста...

И тут мы видим, что на насестах не птицы, а множество разного детского народа.

Мальчики и девочки. Одетые и нагие. Кто как зацепился - лапкой, ножкой, ротиком.

И все как один смотрят на нас круглыми, птичьими глазами...

Волосы встали у нас дыбом! Холодный пот градом покатился по лицу! Нам показалось, что и над нами уже безвозвратно сомкнулись земляные своды, и нет нам пути назад. Будто и не было нас там, наверху, где свет и радость, а осталось от нас лишь воспоминание в безутешных родительских сердцах два белых пятна вместо детских лиц в их страшных ночных снах.

Все было кончено! Для нас начиналась какая-то иная, страшная жизнь. Мы смотрели и не видели, ощущали, но не чувствовали, врастая в темноту. И вдруг глаза наши, волей-неволей привыкнув, стали различать в этой темноте слабые переливы "черного цвета. Он уже не казался нам однородным, у него было множество оттенков и переходов, и в этом разжижающемся мраке стали проступать светлые полосы и струи, словно лучи тайных, простреливающих насквозь прожекторов. Затем всполохи света начали принимать какие-то отчетливые, знакомые очертания - и вот мы уже ясно видим перед собой множество живых детских фигурок, прозрачно светящихся, словно фарфор, маленьких ручек и ножек, отглаженных школьных воротничков, алеющих пионерских галстуков. И вдруг из черных траурных рам насестов как будто бы хлынула на нас чудесная голубая лазурь, наперебой зазвучали голоса:

– За что все хотели нас убить?

– Мы кричали в гимназии ура. Наши ученики мечтали о каком-то рае, где все будут блаженствовать...

– Сперва всем было весело...

– Очень скоро стало плохо...

– Я поняла, что такое революция, когда убили моего милого папу...

– Было нас семь человек, а остался один я...

– Папа был расстрелян за то, что был доктор...

– У нас дедушка и бабушка умерли с голоду, а дядя сошел с ума...

– Когда папа умер, я сама не могла ходить. А в страстной четверг умерла и мама...

– Брата четыре раза водили на расстрел попугать, а он и умер от воспаления мозга...

– Мы полгода питались крапивой и какими-то кореньями...

– Все наши реалисты погибли. Домой не вернулся никто. Убили и моего брата...

– Я ходил в тюрьму, просил не резать папу, а зарезать меня. Они меня прогнали...

– Приходил доктор и, указывая на маму, спрашивал, еще не умерла? Я лежал рядом и слушал это каждый день, утром и вечером...
– Это было время, когда кто-то всегда кричал ура, кто-то плакал, а по городу носился трупный запах...

– Из Персии мы попали в Архангельск, а оттуда в Норвегию и Лондон...

– Последней полоски Крыма не забуду. Долго смотрел я на нее весь вечер...

– Меня скоро развеселили дельфины...

– Я очень плакал, но мне подарили глобус, и я успокоился...

– И поехали мы испытывать различные бедствия и увидеть иностранный народ...

– Мы все начали молиться. Прощай, дорогая Россия...

– Мы так долго скитались, что я начала чувствовать себя несчастным, темным на всю жизнь человеком, и так мне себя было жалко и хотелось учиться...

– Я странствовал по всей родине взад и вперед, пока не попал за границу, где начал носить тяжести...

– И пошли мы, два маленьких мальчика, искать по свету счастья. Да так и скитались пять лет...

– Маме было тяжелее всех; она несла на руках моего маленького брата и горячо молилась, чтобы он не закричал... Ему дали лекарство -опий. Мы были одеты во все черное. Присели в канаве, как камни, когда проходили солдаты...

– Как раз в это время было Рождество Христово. В вагонах была елка... Моя мама скончалась только у Тихорецкой...