– Какая жалость, - сказал Уолдо вслух, - что она не говорит по-английски.

– Я говорю по-английски, - возразила женщина, и Уолдо заметил, что даже во время разговора ее губы заметно не открывались. - Что угодно джентльмену?

– Ты говоришь по-английски! - воскликнул Уолдо; вскакивая на ноги. Какая удача!. Где ты его выучила?

– В миссионерской школе, - ответила она, слегка улыбнувшись углами своего широкого, но закрытого рта. - Что я могу для вас сделать? - она говорила почти без акцента, но очень медленно и с каким-то ворчанием, переходящим от слога к слогу.

– Я хочу пить, - сказал Уолдо, - и я заблудился.

– Джентльмен живет в коричневой палатке, похожей на половину дыни? спросила она, не раскрывая губ, со странным ворчанием между словами.

– Да, это наш лагерь, - сказал Уолдо.

– Я могла бы провести джентльмена туда, - ответила она, - но это далеко, и в той стороне нет воды.

– Сначала я хотел бы воды, - сказал Уолдо, - или молока.

– Если вы имеете в виду коровье молоко, то у нас его нет. Но у нас есть козье. Там, где я живу. Это недалеко. Но в другую сторону.

– Показывай дорогу, - сказал он.

Она двинулась вперед, и Уолдо, с ружьем под мышкой, пошел с ней рядом. Она шла быстро и бесшумно, так что Уолдо едва за ней успевал. Он часто отставал и видел, как ее развевающиеся одеяния обнимают статную, гибкую спину, изящную талию и крепкие бедра. Каждый раз, догоняя ее, он оглядывал на нее сбоку, озадаченный тем, что ее талия, так четко обозначенная на спине, совершенно не просматривалась спереди, что ее облик от шеи до колен под бесформенными одеяниями не имел ни талии, ни выпуклостей. Он также заметил искорку смеха в ее глазах и крепко сжатых красных - на удивление красных - губах.

– Сколько времени ты провела в миссионерской школе? - спросил он.

– Четыре года, - ответила она.

– Ты христианка? - поинтересовался он.

– Свободный Народ не признает крещения, - просто ответила она, но с несколько более заметным рычанием между словами.

Он ощутил какую-то странную дрожь - ее губы, через которые пробивались слова, практически не шевелились.

– Но ты без чадры, - не удержался он.

– У Свободного Народа, - объяснила она, - нет обычая носить чадру.

– Значит, ты не магометанка? - решился он спросить.

– Свободный Народ - не мусульмане.

– Но кто же это - Свободный Народ? - настороженно выпалил он.

Она бросила на него злобный взгляд. Уолдо спохватился - он же имеет дело с азиаткой. Он припомнил три дозволенных вопроса:

– Как тебя зовут? - спросил он.

– Амина.

– Похоже на имя из "Арабских ночей", - рискнул заметить он.

– Из глупых сказок верующих, - презрительно усмехнулась она. Свободный Народ не интересуется такой ерундой.

Ее постоянно закрытые губы и тягучее ворчание между словами поражали его все больше - губы изгибались, не открываясь.

– Ты странно произносишь слова, - заметил он.

– Твой язык - не мой язык, - ответила она.

– Как же получилось, что ты изучала мой язык в миссионерской школе, а сама не христианка?

– В миссионерской школе учат всех, - ответила она, - и девочки Свободного Народа не отличаются от любых других, хотя взрослые Свободные Люди отличаются от горожан. Поэтому они учили меня, как будто бы я родилась в городе, и не знали, кто я есть на самом деле.

– Они хорошо тебя научили, - заметил он.

– У меня способности к языкам, - загадочно проговорила она с ноткой триумфа.

Уолдо внезапно затрясло - не только от ее жутких слов, но просто от усталости.

– Далеко еще до твоего дома? - выдохнул он.

– Вот он, - она указала на дверной проем большой гробницы прямо перед ними.

Через проем они вошли в большое помещение, прохладное из-за толстых каменных стен гробницы. На полу не было никакого мусора. Уолдо, радуясь тому, что они ушли отсверкавшего снаружи солнца, уселся на камень посередине между входом и внутренней разделительной стеной, оперевшись прикладом о пол. На мгновение он был ослеплен переходом от невыносимого сияния утреннего солнца к полумраку внутри.

Когда в глазах у него прояснилось, он огляделся и заметил, что во внутренней стене была проломлена неровная дыра, что говорило о том, что сама усыпальница осквернена. Затем, еще больше привыкнув к полутьме, он внезапно вскочил. Ему показалось, что во всех четырех углах комнаты кишели голые дети. На его неопытный взгляд, им было года по два, но двигались они суверенностью восьми-десятилетних.

– Чьи это дети? - воскликнул он.

– Мои, - сказала она.

– Все твои?- усомнился он.