Женя поднялась, сложила ладони рупором, крикнула жалобно:

– Ди-и-на-а-а!..

Дина сразу же оглянулась, словно ждала, что её позовут, помахала рукой и побежала назад. Ещё не добегая, крикнула:

– Вываливай всё из кастрюли, живо!.. Обед в тот день получился на славу. Девочки ели и хвалили, а Дина с Женей прыскали от смеха.

Кряка со своей шайкой тоже была довольна: им досталась варёная с картошкой тестяная масса.

АДОВА НОЧЬ

Дед Моисеич не был у девочек дней пять и вдруг заявился. Лицо его выражало некоторое беспокойство. Хоть он и сам предложил Елизавете Петровне разделить бригаду на два звена, но всё же сомнения тревожили его. Как-никак, а девчонки.

Глупые ещё, несмышлёные.

Подойдя к обрыву, дед жадно всмотрелся и тут же облегчённо вздохнул. Там - внизу - всё было в порядке. Утята белой пеной окутали редкий прибрежный камыш. Сейчас стало их вроде больше. Растут не по дням, а по часам. Уже покрываются пером. Не успеешь и оглянуться, как будут настоящие утки.

В загоне, и отсюда видать, тоже как будто бы всё в порядке. Кормушки с поилками стоят чинно - рядами. Значит, следят, не то что у мальчишек. Вспомнив ребячье звено, в котором он только что был, дед нахмурился, сердито покрутил носом. Ведь какие лодыри! Кормушки не моют, время кормления не соблюдают. Постели себе хорошо сделать не могут. Спят, как поросята, - стыдно смотреть!
– на соломе.

Распалившись неприятными воспоминаниями, дед спустился по крутой глинистой тропинке вниз. Девочки сидели за столом, кончали обедать.

Увидели деда, вскочили разом, подбежали, обступили со всех сторон:

– Здравствуйте, дедушка Моисеич! Вот хорошо, что пришли! Мы вас накормим сейчас.

У нас и квасок есть холодный. Садитесь!

У деда на сердце тепло сделалось, приятно, но он, чтобы не подать виду, нахмурил брови, окинул придирчивым взглядом загон и принялся скрести-пожелтевшими от курева пальцами небритый подбородок.

– Нет, девочки, сперва я посмотрю, всё ли у вас в порядке. Если плохо, и есть не буду - уйду.

В загоне было чисто, в кормушках тоже. Покрутив носом, Моисеич заглянул в ящики с фуражом, в кадушки. Всё в порядке. Корм прикрыт и не рассыпан, как на других колхозных базах.

Девочки, молча переглядываясь, ходили за дедом:

– Ну как, дедушка, всё в порядке?

– Всё хорошо, всё в порядке, - признался дед и полез в карман за сигаретами.

Вынул одну, покрутил в пальцах, ткнул в рот: - А ну, посмотрим, как вы живёте!

Подошёл к палатке, откинул полу, да так и замер от удивления. Слева широкий топчан на двух человек раздулся от пышных соломенных матрасов. Подушки - горой, сверху - думочка. Белые простыни, покрывало с вышивками. Справа - прикоснуться страшно!
– на трёх раскладушках пикейные одеяла, чистые наволочки. На глиняном полу - плетённые из чакана подстилки. У серой полотняной стены - столик, покрытый белой скатёркой, на столике книжки, патефон с пластинками, рукоделия.

Опустил дед полу, постоял, подумал. Вынул сигаретку изо рта, не стал закуривать.

Сказал только:

– Ладно живёте, правильно. Молодцы, девчата!

– Вот, а теперь садитесь обедать, - сказала Дина.
– У нас борщ хороший, каша пшённая на молоке и с маслом.

Пообедав и испив кваску, дед достал сигаретку и, закурив, с наслаждением затянулся. День клонился к концу. Утки, розовые от заходящего солнца, вышли на берег, тоненькой верёвочкой потянулись к загону.

Девочки схватили вёдра, побежали кормить. Дед, щурясь от дыма, смотрел с удовольствием, как ловко управляются девчата. Намешали свежего корма, насыпали в кормушки, налили воды:

– Ути! Ути! Ути!..

В воздухе тихо, безветренно. Лиман застыл, превратился в зеркало, глубокое, бездонное. И, если приглядеться, там, в воде, можно рассмотреть обрывистую кручу, камыш с длинными коричневыми шишками, небо с розовыми облаками. Хорошо!

Даже комар как-то к месту. Вьётся, поёт разбойную песню:

"Ззз!.. Ззз!.."

Моисеич повёл ладонью по шее, раздавил с десяток:

– Вам, девчата, достаётся небось от комара-то?

– Достаётся, дедушка Моисеич, - откликнулась Дина, доливая в поилки воды.
– Но мы уже привыкли, не замечаем как-то.

Моисеич усмехнулся, вставая:

– Это вы ещё того... адову ночь не испытывали.

– А что это за "адова"?
– поинтересовалась Люба.

– Ну, когда комар злой, как сатана, и когда он валит и валит тучей и кусается, как собака. Спать невозможно. Это вот и есть адова ночь... Ну, девчата, спасибо вам, я пошёл.

Ушёл Моисеич, а комар, словно дед наколдовал, повалил, как из трубы. Тёплый влажный воздух звенел тонко и зло: "Ззз!.. Ззз!.." В ответ раздавалось: