– И все же я не понимаю, чем вызван ваш интерес к этой категории, продолжил доктор, шествуя впереди Русинского.
– В сущности, обыкновенное быдло. Хотя нет, - хитро блеснул он глазами.
– Я понял: это элитное быдло. /Конченые люди/. Ну да, конечно. Ведь я собирал досье на каждого.

Сад представлял собой скопление полузаброшенных кривых деревцев - по всей видимости, когда-то слив и вишен. Над голыми ветками Солнце жарило как печь, о которой забыла хозяйка. Глумливо надрывались воробьи. После пятиминутного обозрения граждан второй категории Русинский впал в состояние, близкое к трансу. Возле выбеленных ветром и дождями стендов с одинаковыми во всех отношениях солдатами, постигающими тайны строевого шага, он насчитал двадцать одну тень во плоти, или просто плоть, живущую по ничем не отменимым законам. Они бродили по земле с целью, неизвестной и Господу Богу, ибо вряд ли Он обитал в этих существах со стерильным мозгом. Должно быть, они жили какими-либо ощущениями только ночью, когда под влажным вращением Луны их кровь набухала и ускорялась в венах или, напротив, становилась тише, как воды отлива. Русинский подумал, что идеальным для них местом был бы крайний север с его полярными ночами, и если бы вдруг они вновь обрели способность мыслить, то сказания о блаженной северной поре и гиперборейской Родине не утихали бы средь них веками.

В мыслях о том, есть ли душа у этих тварей, Русинский вначале подумал об инфузориях, затем ему подумалось, что если это возможно - ведь разум отбрасывает свою тень, тело - то непременно должно было существовать время, когда по земле бродили бессмысленные призраки, сияющие и лишенные тени, только дух и, может быть, душа, такие же слепые, как у матерей, обожествляющих свое потомство; что такой же бессмысленной и полной смысла, вложенного в будущее, была планета и что театр лишь позже начался с вешалки, на которой появилось первое пальто - с первыми звуками Пьесы. И когда в его голове почему-то заиграл вальс Мендельсона, резкий хруст накрахмаленного халата ворвался в эту скорбную гармонию.

– Понимаю, понимаю, - с одобрением произнес Гикат.
– Должно быть, вы тоже любите "Клуб кинопутешествий", когда там про Бермудские острова?... Так вот, Бермуды - это остатки Атлантиды, ее горные плато. С тех пор там и творится чертовщина, а здесь - ее филиал. Тут специальное место. Каждый ходячая надгробная плита. Вы не представляете, каково это - подбирать утонувших моряков с летучего Голландца. Только представьте: куда ни глянь везде Бермудский треугольник. Люди исчезают, а когда приходят в себя... То есть в себя они уже не приходят. Так вот, просто. Лишь доживают срок. Иногда я чувствую себя архангелом Гавриилом. Да, да! С той, однако, разницей, что меня сослали на Землю за какой-то чертовски человеческий поступок... Понимаете, люди здесь очень странные. Точнее, были когда-то людьми. Вот, например, Антон Павлович, режиссер местного драмтеатра. Видите - вон тот, с ушами?

– Признаться, я не поверил своим глазам, - сказал Русинский.
– Так значит, вот он где. А писали, что у него что-то с сердцем, лечится в Москве.

– Ну, тут тоже в каком-то смысле столица, но с сердцем у него полный порядок. Уверяю вас. Или вот Роман Егорович. Гроссмейстер, мастер спорта... Я ходил на его игры еще студентом. И что? Заделался иеговистом-проповедником. Рвался убить Сатану, а потом и на Бога переключился. Все они здесь. В моей тихой гавани.

– Vela negata in pelago meo, - машинально проговорил Русинский (Корабли не появляются в моей гавани - лат., из поэмы Овидия. Прим. авт.).

– Говорят, Овидий в последние годы был очень плох, - посочувствовал доктор.

– Как вы думаете, что конкретно с ними случилось?
– спросил Русинский, прикуривая сигарету. Ради этого вопроса он приехал сюда.

Доктор вздернул плечи и лицо его стало будто у куклы с изуверской гримасой, шуткой пьяного дизайнера - Русинский видел такую в квартире Петра и уже не смог забыть.

– Сложно сказать... Хотя, на самом деле, все просто. Вы ведь понимаете: говоря строго, нормальных людей не существует в природе. У природы - одни образцы, у духовной жизни - другие. Одно всегда с другим воюет... Есть только те, кто находится на сохранении, и те, кто увлекся в какую-либо сторону. Это знание и есть самое главное в психиатрии. Не молиться на нормальность, которая совершенно оккультна - ибо латентна по сути своей, как Всевышний брахманистов - а просто хорошо различать все эти сдвиги, которые суть бытие. Степени, причины, оттенки... Ну, вы знаете. Я начал романный цикл об этих людях. Боги мои, тут столько материала.

Русинский потушил сигарету и, пожав Гикату руку, направился во внешний мир.

***

Прошагав пешком около километра до поворота на Николаевскую трассу, Русинский впервые за последние пятнадцать минут услышал звук приближающейся машины. Не задумываясь, он вскинул руку. Черная "Волга" мягко притормозила рядом с ним.

За рулем сидела блондинка вызывающей сексуальных форм. На заднем сидении раскинулся небритый детина, посмотревший на Русинского с доброжелательностью степняка, встретившего в поле бесхозную лошадь.

– В Малкутск?
– спросила дама, в волнующем наклоне свесив грудь.

– Туда.

Дама улыбнулась и распахнула дверцу.

...Машина неслась на вызывающей для нее скорости - не меньше ста тридцати в час. Ровная дореволюционная дорога плавно извивалась, пряча в тайге свои изгибы. Русинский молчал; не хотелось разговаривать. После увиденного в больнице он размышлял о слишком разнообразных вещах, часто противоречивых. Закрыв глаза, он вдруг увидел себя стоявшим перед венецианским зеркалом. Стекло отражало букли его парика, кружева манжет и малиновый сюртук, туго застегнутый на руди. Сзади, появившись из анфилады роскошных комнат, вышла женщина дивной красоты в высоком парике, напоминавшем взбитые сливки. Она остановилась за спиной Русинского, обвила его шею нежными руками - и вдруг стиснула его голову с чудовищной силой.

Русинский захрипел и дернулся вперед. Схватившие голову руки последовали за ним. Жлоб за спиной тяжело дышал. В мозгу Русинского пролетело все его детство и какие-то картинки, подобные увиденным во сне. Летящая навстречу дорога исчезла, он уперся лбом в пластмассовый выступ, бардачок распахнулся, оттуда вывалился пистолет и больно ударил его по ноге. Напрягши все мускулы, Русинский с боевым криком рванулся влево. Женщина завизжала и крутанула руль. Раздался удар и скрежет железа. Русинский опрокинулся в небытие.