Экипаж "Эйномии" занимался исследованием космических лучей, экспериментальными проверками единых теорий поля, вакуумом, сверхнизкими температурами, экспериментальной космогонией. Все небольшие астероиды в радиусе двадцати мегаметров от "Эйномии" были объявлены смерть-планетами: они либо были уже уничтожены, либо подлежали уничтожению. В основном этим занимались космогонисты и релятивисты <физики, разрабатывающие теорию относительности>. Истребление маленьких планеток производилось по-разному. Их обращали в рой щебня, или в тучу пыли, или в облако газа, или во вспышку света. Их разрушали в естественных условиях и в мощном магнитном поле, мгновенно и постепенно, растягивая процесс на декады и месяцы. Это был единственный в солнечной системе космогонический полигон, и если возлеземные обсерватории обнаруживали теперь вспыхнувшую новую звезду со странными линиями в спектре, то прежде всего вставал вопрос: где находилась в этот момент "Эйномия" и не в районе ли "Эйномии" вспыхнула новая звезда? Международное управление космических сообщений объявило зону "Эйномии" запретной для всех рейсовых планетолетов.

"Тахмасиб" затормозил у "Эйномии" за два часа до начала очередного эксперимента. Релятивисты собирались превратить в излучение каменный обломок величиной с Эверест и с массой, определенной с точностью до нескольких граммов. Очередная смерть-планета двигалась на периферии полигона. Туда уже были посланы десять космоскафов с наблюдателями и приборами, и на обсерватории остались всего два человека - начальник и дежурный диспетчер.

Дежурный диспетчер встретил Юрковского и Юру у кессона. Это был долговязый, очень бледный, веснушчатый человек. Глаза у него были бледно-голубые и равнодушные.

– Э... здравствуйте, - сказал Юрковский.
– Я Юрковский, генеральный инспектор МУКСа.

По всей видимости, голубоглазому человеку было не впервой встречать генеральных инспекторов. Он спокойно, не торопясь оглядел Юрковского и сказал:

– Что ж, заходите.

Голубоглазый спокойно повернулся спиной к Юрковскому и, клацая магнитными подковами, пошел по коридору.

– Постойте!
– вскричал Юрковский.
– А где здесь... э-э... начальник?

Голубоглазый, не оборачиваясь, сказал:

– Я вас веду.

Юрковский и Юра поспешили за ним. Юрковский вполголоса приговаривал:

– Странные, однако... э-э... порядки. Удивительные...

Голубоглазый открыл в конце коридора круглый люк и полез в него. Юрковский и Юра услышали:

– Костя, к тебе пришли...

Было слышно, как кто-то кричал звонким веселым голосом:

– Шестой! Сашка! Куда ты лезешь, безумный? Пожалей своих детей! Отойти на сто километров, ведь там опасно! Третий! Третий! Тебе ж русским языком было сказано! Держись в створе со мной! Шестой, не ворчи на начальство! Начальство проявило заботу, а ему уже нудно!..

Юрковский и Юра пролезли в небольшую комнату, плотно уставленную приборами. Перед вогнутым экраном висел сухощавый, очень смуглый парень лет тридцати, в синих брюках со складкой и в белой рубашке с черным галстуком.

– Костя, - позвал голубоглазый и замолчал.

Костя повернул к вошедшим веселое красивое лицо с горбатым носом, несколько секунд рассматривал их, изысканно поздоровался, затем снова отвернулся к экрану. На экране медленно перемещались по линиям координатной сетки несколько ярких разноцветных точек.

– Девятый, зачем ты остановился? Что у тебя пропал энтузиазм? А ну, прогуляйся еще чуть вперед... Шестой, ты делаешь успехи. Я от тебя уже заболел. Ты что, полетел домой, на Землю?

Юрковский солидно кашлянул. Веселый Костя выдернул из правого уха блестящий шарик и, повернувшись к Юрковскому, спросил:

– Кто вы, гости?

– Я Юрковский, - очень веско сказал Юрковский.

– Какой Юрковский?
– весело и нетерпеливо спросил Костя.
– Я знал одного, он был Владимир Сергеевич.

– Это я, - сказал Юрковский.

Костя очень обрадовался.

– Вот кстати!
– воскликнул он.
– Тогда встаньте вон к тому пульту. Будете крутить четвертый верньер - на нем написано по-арабски "четыре", чтобы вон та звездочка не выходила из вон того кружочка...

– Но позвольте, однако...
– сказал Юрковский.

– Только не говорите мне, что вы не поняли!
– закричал Костя.
– А то я в вас разочаруюсь.

Голубоглазый подплыл к нему и начал что-то шептать. Костя выслушал и заткнул ухо блестящим шариком.

– Пусть ему от этого будет лучше, - сказал он и звонко закричал: Наблюдатели, слушайте меня, я опять командую! Все сейчас стоят хорошо, как запорожцы на картине у Репина! Только не касайтесь больше управления! Выключаюсь на две минуты!
– Он снова выдернул блестящий шарик.
– Так вы стали генеральным инспектором, Владимир Сергеевич?
– спросил он.

– Да, стал, - сказал Юрковский.
– И я...

– А кто этот молодой юноша? Он тоже генеральный инспектор? Эзра, - он повернулся к голубоглазому, - пусть Владимир Сергеевич держит ось, а мальчику ты дай чем-нибудь полезно поиграть. Лучше всего поставь его к своему экрану, и пусть он посмотрит...