Спрашиваю о своих училищных однокашниках - Церихе и Таране.

– Оба живы, - успокаивает меня Собченко.
– А вообще и взводных покосило кой-кого. Так повоюем еще денька три-четыре - впору сержантов на взвода ставить.

– А вот кого на место сержантов и рядовых ставить?
– с грустью говорит Бабкин.
– Того уже нет, другого... Геройски люди воевали. Когда в атаку подымались - никого подгонять не пришлось. Да и потом... Немец с танками подходил. Никто из наших не попятился.

– Ну ладно, - откладывает Бабкин ложку.
– Надо идти. В первой роте я был, теперь во вторую и третью, да еще к минометчикам...

– Это же на целую ночь хватит!
– замечаю я.

– А что поделаешь? Ночь - рабочий день политработника.
– По лицу замполита пробегает тень: - Но это еще не самая тяжелая работа. Самая тяжелая - письма писать...

– Родным убитых?

– Вот именно. А то в похоронке штабной что - про всех одинаковые слова. А жил-то и помер каждый по-разному.

– Жаль людей...
– вздыхает Собченко. Показывает мне на кружку, которую держит в руке: - Может, все же помянешь с нами этим трофейным? Шнапс!

Не без колебаний удерживаюсь от соблазна.

– Мне ж еще работать...

Но Собченко продолжает меня искушать:

– А то давай? Закусь трофейная. Вот, еще этих не пробовали, - берет он в руки банку консервов.
– Что тут по-немецки написано?

– Сардины в масле. Только не по-немецки, а по-испански.

– Ишь ты!
– удивляется Собченко.
– Это, значит, от испанского фюрера немецкому? Подкармливает дружка... Наверное, вкуснота? Давай, а?

Я уже готов согласиться. Сардин бы я отведал. Уж не помню, когда ел такие вкусные вещи. Но сдвигается плащ-палатка, прикрывающая дверь, просовывается голова в пилотке. Гастев!

Выхожу из землянки. Гастев ждет меня в полной готовности: в руках его большой жестяной рупор, на шее автомат, туго натянута пилотка, на поясе граната, а возле ног стоит на земле второй рупор.

– Ну, Петя, сегодня у нас дебют, - говорю ему, беря свой рупор.
– Так что не подкачайте. Текст помните твердо?

– Конечно.

Данный нам комбатом провожатый - один из его связных - ведет нас то окопами, в которых бодрствуют только наблюдатели, то напрямик, полем. Вот и позиции роты, откуда поведет передачу Гастев. Договариваемся с ним, что, когда закончим, встретимся на КП батальона.

Командир роты уже в курсе и тут же распоряжается дать Пете одного бойца для прикрытия. Я оставляю Петю и с тем же связным иду дальше.

Идем напрямую полем - в темноте это безопасно. Ночная роса еще не пала на траву, она сухо шуршит под ногами. Все-таки немножко не по себе - до противника, как объяснил провожатый, недалеко: если немцы бросят ракету, то, пожалуй, увидят нас. Но они почему-то не бросают.

– Пришли!-говорит провожатый и вдруг мгновенно исчезает. Слышу его голос откуда-то снизу: - Сюда!

Оказывается, он спрыгнул в окоп, до которого мы дошли. Спрыгиваю тоже. Окоп маленький, тесный, вырытый, видимо, наспех. Меня встречает незнакомый мне лейтенант, говорит:

– Вот вам охрана, - показывает на плотного, богатырского сложения сержанта.

Сержант молчаливо ведет меня через густую заросль, в которой уже промята тропа. В темноте не разглядеть, что тут растет, но по запаху догадываюсь: полынь. В ее нежный, немножко дурманящий аромат, наплывая временами, вторгается трупный запах, вероятно, где-то здесь, в полыни, лежат убитые наши или немцы.

Где-то совсем близко слышны глуховатые удары врезающихся в землю лопат, шелест выбрасываемой земли - там окапываются.

Сержант останавливается. Перед нами небольшой, аккуратно вырезанный окоп. Спускаемся в него. В окопе станковый пулемет, возле дежурный пулеметчик, он же, наверное, и наблюдатель - стоит, припав грудью к брустверу, смотрит. Возле пулемета под плащ-палаткой спит еще один солдат.

– Далеко до немцев?
– спрашиваю пулеметчика.

– Метров триста-четыреста...

На таком расстоянии разговор не слышен, но говорим мы почему-то шепотом. Впрочем, немцы могут оказаться и ближе - разведка, например.

– Как там, впереди?
– спрашивает сержант пулеметчика.
– Немца слыхать?

– Не, - отвечает пулеметчик.
– Тоже, наверное, за день навоевался. А это что за труба, товарищ лейтенант?

Я объясняю.

– Нам немец в сорок первом, когда в окружении мы были, тоже в трубу кричал, чтоб сдавались, - вспоминает пулеметчик.
– Да только не больно мы его слушали. Навряд и немец вас послушает.