Уже совсем стемнело. Над степью лежит синева безлунной июльской ночи. Небо подернуто тучами - звезды проглядывают только местами. В стороне противника, где лежит еще недоступная нам Троена, с интервалами в несколько секунд, а то и одновременно в нескольких местах бесшумно всплывают размытые расстоянием цветные огни ракет. Теперь, когда наступаем мы, немцы снова начали бросать их, наверное, опасаются ночных атак. Ракеты, ракеты... А вот в темном небе рассыпались облаком трепещущие золотистые огни, издали кажущиеся маленькими искрами. Что это такое зажгли немцы над передним краем? Какой-то необычный осветительный снаряд? Красиво... Похоже на праздничную иллюминацию. Но что-то зловещее в этих дрожащих и гаснущих искрах.

Много лет прошло с того июльского вечера. Но до сих пор стоит он перед глазами - синий, подсвеченный враждебными огнями.

Помню, пришла тогда мысль: не новая ли Куликовская битва то сражение, в которой мы участвуем? Тогда в степях южнее Москвы решалась судьба России оставаться ей под чужеземным игом или покончить с ним? Решается та же судьба сейчас и в тех же степях: всего лишь около двухсот километров отделяют нас от поля Куликова.

Куликовская битва - Курская битва... Наверное, и над полем Куликовым, когда затихла сеча и опустилась ночь, простиралось вот такое же темно-синее небо. И, как сейчас, подсчитывали, сколько воинов полегло за день, перевязывали раны, ужинали...

Кстати, вот и ужин. Пользуясь темнотой, которая скрывает от наблюдателей противника, хозяйственники подвезли кухню близко. В темноте ее не видно. Но слышно, как переговариваются возле кухни солдаты, как звякает иногда пустой еще котелок, которым ненароком задели о лопатку или автомат. Здесь, где до немцев километра два, уже не соблюдается той осторожности, как в передовой траншее в ночь, когда занимали исходные позиции для наступления.

Получают ужин автоматчики, располагающиеся поблизости, выбираются из окопа и тянутся к кухне по одному бойцы из обслуги командного пункта - связные, телефонисты. Уже не опасаясь попасть под огонь, садятся ужинать наверху окопа. Аппетитный запах горячего горохового супа дразнит ноздри. По моему офицерскому положению собственного котелка я иметь не обязан, можно взять на кухне и там поесть. Но спохватываюсь: сначала дело!

Подхожу к телефонисту, сидящему в углублении, вырезаннном в глинистой стене окопа:

– Связь со вторым батальоном есть?

– Так точно. Соединить?
– Телефонист подает мне трубку: - Комбат на проводе.

Слышу слегка рокочущий басок Собченко:

– О! Вспомнил нас все-таки?

– А я и не забывал. В гости хочу прийти.

– Милости прошу! Встретим на новой квартире. Дорогу найдешь?

– Связного возьму. Но я не просто в гости. Моего рупориста Гастева, из минроты, знаете? Вызовите его к себе на КП, передайте, чтоб ждал меня.

– Немцев будете уговаривать? Добре, вызову!

– Да!
– спешу добавить я.
– Пусть Гастев не забудет взять рупор не только для себя, а и второй, для меня - у него есть в запасе, в минроте на повозке. Пусть не забудет про второй!

Потом прошу телефониста соединить меня с первым батальоном. Трубку берет комбат - замполит где-то в ротах. Прошу комбата обеспечить работу их батальонного рупориста - дать тому охрану на время передачи. Об этом же хочу просить и командира или замполита третьего батальона. Но телефонист говорит, что ни того, ни другого к аппарату подозвать нельзя: оба где-то в подразделениях.

Надо ждать, пока вернутся.

– Жаль...
– делюсь досадой с телефонистом.
– Хотел поужинать сходить.

– Да вы не ходите, - предлагает телефонист.
– Мне самому-то отлучиться нельзя, так я кого из связных попрошу. У меня же два котелка - мой и напарника.

– Так напарнику самому надо.

– Ничего ему уже не надо.

– Убит?..

– Днем еще. Когда артналет был, провод порвало. Пошел он сращивать - под новый артналет попал, ну и осколком...

Как странно, - думаю я.
– Вот был человек -и нет его. Воевал - и в голову не приходило, что до ужина не доживет. А сколько таких сегодня...

Телефонист отдает котелок подошедшему связному. А я сажусь на теплую даже здесь, на дне окопа, от дневного зноя землю, жду.

Кругом по-прежнему тихо. На КП сейчас малолюдно, не то что днем. Да и те, кто остался, не очень заметны - кто несет дежурство, кто ужинает, кто отдыхает. И мне хочется стащить кирзачи, лечь, вытянуться. Все-таки день был нелегкий, с рассвета на ногах, да и переживаний всяких было вдосталь, хотя я этот день провел и не на самой передовой.

– Третий на проводе!
– протягивает мне трубку телефонист.
– Замполит!

Едва я успеваю поговорить, как возвращается связной с полными котелками и с буханкой хлеба, зажатой под мышкой. Достаю из кармана брюк ложку - ложка-то у меня своя. Молча хлебаем нестерпимо горячий суп из горохового концентрата с ломтями второго фронта - американской консервированной колбасы. Еще вчера вечером, даже сегодня утром из котелка, что у меня в руках, ел напарник телефониста...

Мы заканчиваем ужин. Телефонист тщательно протирает котелки пучком полузасохшей травы, сорванной с края окопа. А я зову: