После того разговора на крыше минуло три недели; Пэми прожила их в страхе, смятении и возбуждении. Она не понимала, что делает. Все время боялась, что ее как-нибудь вычислят и схватят; что, если она употребит деньги датчанина на дело, а не сохранит их в качестве фетиша, волшебного сувенира, то полиция вдруг дознается и бросит ее в тюрьму за убийство. Она непрестанно тряслась от страха, но после того разговора на крыше поняла, что должна хотя бы попытаться, что не может больше жить по-старому.

"Я не хочу кончать самоубийством, - твердила она себе все это время. Я знаю, мне осталось не так уж много лет, но я хочу их прожить, хочу прожить каждый их день. Я не хочу, чтобы мое существование стало совсем гнусным, таким, с которым так и подмывает покончить".

Значит, надо было попытать счастья. По меньшей мере. И получилось так, что повсюду, куда бы она ни отправилась, будь то магазин готового платья, или галантерея, или банк, или американское посольство на Вабера-стрит, или какое-то другое место, ей непременно встречался человек, готовый прийти на помощь, знавший, за какую ниточку дернуть, способный дать совет или удержать ее от глупых поступков, присущих дурочке из захолустья. Казалось, кто-то присматривает за ней, водит за руку. Она верила в духов воды, деревьев и воздуха и думала, что один из них, должно быть, сопровождает и оберегает ее. Уж не иначе. Может, датчанин был очень злым человеком, и, убив его, она умилостивила какого-нибудь духа, и теперь он воздает ей по заслугам. А может, в родной деревне скончался кто-то из родственников и превратился в духа, который смотрит на мир ее глазами. Наверняка кто-то или что-то сопровождает ее на жизненном пути. Что-то, появившееся совсем недавно. Она это чувствовала.

Когда самолет пришел в движение, Пэми занервничала и почувствовала внезапное неодолимое желание облегчиться. Но она была зажата между блондином и человечком в тюрбане, а пояс ее плотно охватывал ремень безопасности. К тому же сейчас пассажирам вставать не разрешалось, а Пэми по-прежнему боялась привлекать к себе внимание. Она напрягла все мышцы до единой, дабы удержать внутри продукты жизнедеятельности, а самолет тем временем то дергался, то замирал, то дергался, то замирал, опять дергался и, наконец, рванулся вперед. И взлетел! Пэми разинула рот и выглянула в иллюминатор через голову угрюмого человечка в тюрбане. Она увидела, как удаляется бурая земля, а потом уже не видела ничего, кроме неба.

– Оххххх... - выдохнула Пэми. И перестала нервничать. И облегчиться ей уже не хотелось.

Вскоре всем принесли дивную еду. Каждому - на отдельном подносе. Пэми никогда не сумела бы поглотить столько пищи. Она старалась изо всех сил, но все равно целлофановый пакет с куском пирога пришлось сунуть в сумку. Затем Пэми малость вздремнула, расслабившись после трех недель напряжения, а когда проснулась (немного помятая и онемевшая), передняя переборка отсека превратилась в экран, и там шел фильм. Он назывался "Гнев ангелов", и за дополнительную плату можно было получить наушники и послушать, что говорят актеры. Но Пэми не хотела ничего слушать; она смотрела на движущихся людей на стене, дремала и чувствовала, что Кения остается позади, все дальше и дальше. Самолет пройдет над всей Северной Африкой, потом - над Средиземным морем, промчится в вышине над Францией, а потом пойдет на снижение и приземлится в Англии, в лондонском аэропорту Хитроу. Там Пэми пересядет на другой самолет, и тот перенесет ее через Атлантический океан в Нью-Йорк. Длинный, мощный двойной прыжок через весь мир!

Кино кончилось, и Пэми поспала еще немножко, а пробудилась оттого, что почуяла неладное. Какая-то напряженность в воздухе, совсем рядом. Пэми огляделась, чувствуя противный привкус во рту, и увидела, что ее белокурый сосед хмурится и сжимает пальцами подлокотники кресла. На лице его появилась удивленно-сердитая мина.

– Ну вот, на тебе, - проговорил он.

Пэми взглянула на него, как мышка, которую застали в мешке с зерном.

– Что, мистер?

Сосед не ответил: он чего-то ждал. Пэми тоже застыла, и вдруг впереди послышались крики, мужские и женские. Выпучив глаза, Пэми съежилась в кресле. Крики резко оборвались, будто кто-то повернул выключатель, и раздался голос из громкоговорителя:

"Дамы и господа, к вам снова обращается капитан Кэткарт. Мне приказано уведомить вас, что сейчас наш самолет находится в руках представителей Международной лиги угнетенных. Мне приказано сообщить вам, что всем пассажирам надлежит сохранять спокойствие и оставаться на местах, тогда никто не причинит вам вреда".

Летчик говорил что-то еще; его голос звучал ровно: пилот давил в себе все чувства. Пэми увидела шагавшего по проходу человека. Его голова была закутана в шарф из маскировочной ткани, глаза скрывали черные солнечные очки. Человек был обут в сапоги, а одет в джинсы, черную рубаху и коричневую кожаную куртку. Он держал и руках автомат и выглядел точно так же, как террористы на журнальных обложках.

Пилот произнес еще две-три фразы, доводя до сведения пассажиров то, что ему было велено сказать. Подойдя к блондину, террорист остановился, но не обратил на него никакого внимания. Он поднял вверх ствол автомата, указал свободной рукой на Пэми и заявил:

– Вы пойдете со мной.

Пэми обмякла в кресле, сжалась в комочек и сделалась совсем крошечной. И в этот миг блондин решительно и твердо ответил:

– Вы ее не получите.

Террорист с едкой насмешкой посмотрел на него и спросил:

– А вам известно, кто я такой?

– Мне известно, что вы такое, - ответил блондин.

X

Мне нет нужды представляться.

Увидев ЭТО сидящим рядом с женщиной, я сразу понял, что оно такое. От существа так и разило боженькой - будто сушеными кореньями или яблоками в овощехранилище. И еще смеется! Раб, служитель.

Уж я-то не слуга. Среди нашего брата нет лакеев. Тот, Кому Мы Служим, не хозяин нам, а друг. Мы вольны в наших действиях, чужая указка нам не указ. Может ли эта... штуковина похвастаться тем же? Могут ли похвастаться тем же подобные ей штуковины, которые вечно на подхвате, вечно угодничают и вкалывают на побегушках?