Что свидетельствует нам вера? Прежде всего – кто Он, Тот, о Котором мы здесь слышим: Сын Божий в прямом смысле этого слова. Оттого Он и видит существование в его предельной реальности.

С какой бы стороны мы ни подходили к образу Иисуса, мы видим, что Он-Знающий, ибо знает человека и знает мир. Все другие слепы, только Он зряч. Он видит потерянность людей, доходящую до предела и отнюдь не исчерпывающуюся, скажем, безнравственностью данного конкретного человека по сравнению с другим, или религиозной поверхностностью человека с мирским настроем в сравнении с истинно верующим, или, тем более, духовной тупостью человека не развитого в отличие от пробужденного и творческого сознания человека высокоодаренного. Потерянность, которую видит Иисус, выходит за пределы всех этих различий. Она охватывает все человеческое существование.

Эту потерянность Иисус видит, однако, иными глазами, чем тот или другой религиозный гений, – не глазами человека, преодолевшего в отличие от других плененность, обман и грех. Потерянности, о которой здесь идет речь, Сам Иисус не был подвержен никогда. Он никогда не был заполонен ею, а значит, не нуждался в освобождении, даруемом благодатью и собственными усилиями. Никакого намека на нечто подобное в Писании нет.

Он соединяется с нашей потерянностью, как Тот, Который, по существу, не имеет с ней ничего общего. Он знает о ней не из собственного опыта человеческого существования, а так, как Бог знает о ней. Отсюда – потрясающая ясность этого знания. Отсюда же бесконечное одиночество этой потерянности. Он действительно видящий среди слепых, чуткий среди черствых, свободный и уравновешанный среди всеобщего замешательства.

Осознание Им этой потерянности мира не имеет точки опоры в этом мире, исходя из этого Он воспринимает тот или иной факт... Если можно так сказать, эта потерянность навсегда остается узницей мира. Как бы ни была высока точка опоры этого сознания, она всегда остается в мире. Напротив, сознание Иисуса охватывает весь мир. Он знает обо всем, что есть в Мире; не просто как бдительный и ответственный человек, но иначе: так, что Его точка опоры находится над тем или внутри того, что есть. Он находится в Боге и видит так же, как видит Бог: вокруг существования, через него и сквозь него.

Однако это Божественное сознание, перед которым падают все покровы, находится не над Ним, а в Его живом существе. Он постигает все Своим человеческим умом. Своим сердцем Он ощущает потерянность, и в душе Христа она, неспособная нарушить блаженство вечного Бога, превращается в невообразимое страдание. Из этого познания проистекает страшная, ни на минуту не оставляющая Его серьезность. Это знание проявляется в каждом слове, которое Он произносит. Оно живет во всем, что Он совершает. Оно дышит в Его существе и живет во всем, что он делает. Поэтому Христос так непостижимо одинок. Какое человеческое понимание и чувство может проникнуть туда, где Искупитель несет судьбу мира? От этого Иисус всегда был страдальцем – и так продолжалось бы даже в том случае, если бы люди приняли Его благовестие с верой и любовью. Даже если бы искупление возвещалось открыто и во всеуслышание и Царство могло бы установиться; даже если бы Он был избавлен от горького пути смерти, вся его жизнь достигала бы такой глубины, что человеческое мышление не могло бы к нему приблизиться. Он знал бы всегда, Он один, кто святой и любящий Бог; Он измерил бы, что грех означает для Него и нес бы непостижимо одиноким эту ужасную участь.

В час Гефсимании это беспрестанное страдание достигает самой мучительной остроты.

В жизни Бога нет времени и нет перемен. Она протекает в бесконечном и простом настоящем. Людское же существование протекает во времени, в падениях и взлетах. В Господе было и то и другое: вечное настоящее и изменчивость времени; и Его внутреннее должно было меняться: становиться острее или, наоборот, уменьшаться. И вот настал час, когда все должно было «свершиться».

Кто может знать, как отнесся к этому Бог Отец? Его Отцом Он был всегда, и всегда от Отца к Сыну исходила та бесконечная любовь, которая есть Дух, и все-же однажды пришло мгновение, выраженное словами: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мф 27.46). Если мы не предпочтем просто промолчать, то должны будем сказать, что Отец дал познать Себя Иисусу так, точно Он – отринутый и отверженный Богом человек. В тот час Иисус до предела ощутил свою общность с нами. Однако, по всей вероятности, так было не только в то последнее мгновение на кресте, но и раньше. По всей вероятности, Отец уже раньше выступил перед Ним таким, каков Он по отношению к грешнику, – ведь существование грешника Иисус принял на Себя как Свое. Может быть, мы могли бы сказать, что в час Гефсимании это сознание человеческой вины и потерянности перед лицом Отца, начавшего Его «оставлять», проявилось с предельной остротой. Тогда сознание этого, это страдание и достигло своего апогея. Внешними признаками его были страх и колебания Иисуса, Его «еще более прилежная молитва» и пот, похожий на «капли крови, падающие на землю», подобно тому как водоворот на поверхности моря может быть внешним признаком катастрофы, происходящей на дне и своими размерами превосходящей все, что мы можем вообразить.

Это был час Гефсимании: окончательное познание человеческим сердцем и умом Иисуса того, что значит грех пред судящим и отмщающим лицом Божиим; того, что Отец потребовал от Него взять на Себя этот грех, как Свой собственный, и того, что Он, если можно так выразиться, почувствовал, что гнев Отца, обращенный на грех, обращается на Него, принявшего грех на Себя, и что «оставляющий» Его святой Бог от Него отворачивается.

Мы «говорим по-человечески». Может, лучше было бы нам промолчать. Но ведь мы говорим не для того, чтобы сказать что-нибудь от себя, а во имя служения. И дай Господи, чтобы тот час не был потерян для нас, говорящих о Нем. В тот час Он принял волю Отца и отдал Свою. «Его» воля заключалась не в том, чтобы утверждать Себя вопреки Богу, что было бы грехом. Эта «воля» заключалась, видимо, в отвращении такого живого и чистого существа перед состоянием грешника, перед необходимостью стать -не из-за каких-то Своих поступков, но вследствие бесконечного отождествления Себя Самого с искуплением и любовью – Тем, на Кого ложится гнев Божий. Приятие этого и явилось, очевидно, содержанием слов: «Не чего Я хочу, а чего Ты».

Все это преодолено в борьбе. То, что случилось потом, было завершением этого часа. Все было предвосхищено уже здесь; то, что последовало, было только исполнением.

И в каком одиночестве! Таком великом, что мы чувствуем: учеников, в сущности, вовсе не за что упрекать. Их жалкая способность сострадать все равно не смогла бы вместить всю бесконечность происходящего, как не вмещает событий сердце ребенка, когда взрослые переживают нечто ужасное: ребенок отворачивается, начинает играть и засыпает. Именно то, что ситуация разрешается иначе, показывает, как безнадежно одиночество.

То, как Иисус видит в этот момент существование, никто другой не увидел ни до, ни после.

Никто больше – ни до, ни после – не видел мира таким, каким видел его тогда Иисус – свободным от обмана. Не Бог, Который всегда видит мир таким, а человеческое сердце Искупителя увидело его и испытало, каков он в действительности. Тогда совершилась правда. «Правда совершилась в любви». Так было положено начало тому, чтобы можно было преодолеть обман. Ибо стремиться туда, где находится Христос, в какой-то мере сопережить Его видение мира, Его ужас перед грехом – означает уже быть искупленным. Хотеть этого, быть к этому готовым, видеть в этом основу, начало и конец всего – вот в чем заключается сущность христианства.