Он вышел наверх, когда Петербург уже был в виду, и сразу заметил, что адмиральша была не в духе. Когда Скворцов приближался к корме, она встала и, поднимаясь на площадку, где, кроме шкипера и двух рулевых финляндцев, никого не было, - едва приметным движением глаз звала его туда.

Лейтенант спустя минуту был около адмиральши.

– Вы все пили чай?
– спросила она тихим голосом, предвещавшим бурю.

– С знакомыми говорил, Нина Марковна, - с напускной беспечностью отвечал Скворцов.

– Зачем вы едете в Петербург?

– Да ведь я уже сказал...

– Ты правду говоришь, Ника?

– О, господи! Вечные подозрения!
– вырвалось невольно у Скворцова.

– Ну, ну... не сердись... Прости... я не могу... Ведь ты знаешь, как я тебя люблю!
– почти шептала молодая женщина.
– Ты знаешь, что я всем для тебя пожертвовала и никому тебя не уступлю... Слышишь?
– прибавила она, бросая на молодого человека нежный, чарующий взгляд...

– Осторожней... могут увидеть, Нина, - произнес Скворцов, подавляя вздох сожаления, что адмиральша его никому не уступит.
– И то уж в Кронштадте говорят...

– Пусть говорят... Обо всех говорят... Только бы он не догадывался...

– А если?

– Ну, что ж... Я ему скажу тогда, что люблю тебя... Он даст развод...

"Этого только недоставало!" - подумал в ужасе лейтенант и с жаром проговорил:

– Что ты, что ты, Нина... Разбить жизнь бедному Ивану Ивановичу... Это жестоко!.. Однако пойдем вниз... Сейчас пристаем.

– Ты когда вернешься в Кронштадт?
– спрашивала адмиральша, спускаясь на палубу.

– Завтра вечером...

– Сегодня в три будь в Гостином дворе у номера сто сорок четвертого... Слышишь?..

– Но...

– Без "но"... В три часа!
– повелительно шепнула адмиральша и, подойдя к адмиралу, проговорила: - А ведь Николай Алексеич сознался, Ванечка, что вечером едет в Аркадию...

– То-то и есть... И отлично делает, что едет!.. Пользуйтесь жизнью, батенька, пока молоды, - заметил, вставая, адмирал и ласково потрепал по плечу несколько смущенного лейтенанта.

Пароход подходил к пристани. Проводив до кареты адмиральшу и адмирала, Скворцов взял извозчика и велел везти себя в Офицерскую улицу, где жил Неглинный.

III

Неглинный, моряк-академист, окончивший курс по гидрографическому отделению и мечтавший об ученой карьере, долговязый, худощавый блондин, с бледным истомленным лицом, большими, несколько мечтательными глазами и рыжеватой, взъерошенной головой, сидел за письменным столом, обложенный книгами, готовясь к последнему экзамену, в своей крошечной, очень скромно убранной комнатке, в четвертом этаже, во дворе, - когда к нему шумно влетел Скворцов.

– Ну, брат Вася, совсем бамбук!
– проговорил он, пожимая руку товарища.

– Здравствуй. В чем дело?
– спросил без особенной тревоги в голосе Неглинный, хорошо знавший экспансивность своего друга.

– Щекотливое, брат, дело... О нем-то я и приехал поговорить с тобой по душе. Одному мне не расхлебать этой каши... Но прежде скажи: есть у тебя деньги?

– Конечно есть. Вчера жалованье получил.

– Да и я получил и все роздал; у меня теперь восемь рублей всех капиталов. За квартиру не отдано, в клубе больше обедать в долг нельзя, одним словом... на мели. Можешь дать две красненькие?

– Могу, - промолвил Неглинный, вынимая из кармана бумажник.

– A y тебя останется?

– Десять рублей... Бери, бери, - проговорил Неглинный, увидав протестующий жест Скворцова.
– Я обойдусь. У меня вперед заплачено за комнату и за стол. Чаем и сахаром я тоже запасся на месяц... И табаком тоже...

– Счастливец! А у меня запас одних долгов!

– Вольно же тебе испанского гранда разыгрывать. Цветы, конфеты и все такое к ногам своей мадонны-адмиральши. Так, брат, не сойти тебе с экватора.

– То-то, не сойти... И в плаванье не назначили.

– Да ведь ты сам не хотел в плаванье. Помнишь, зимой говорил?

– То было, Вася, зимой, - ответил, внезапно краснея, Скворцов, - а теперь я хоть в Ледовитый океан...

Неглинный, которому Скворцов раньше, во время первого периода любви, открылся в своих чувствах к прелестной адмиральше, - пристально посмотрел на товарища.

– Об этом самом деле я и приехал посоветоваться с тобой, хоть ты и профан в вопросах любви и совсем не знаешь женщин... Я, брат, хотел бы удрать от мадонны, от Нины Марковны... Что ты таращишь глаза? Понимаешь: удрать, чтоб и след мой простыл...