Автандил брел к хижине. Ворона Нана слетела с крыши и уселась ему на плечо. Картина выглядела идиллически.

Фома замер, чтобы не выдать себя движением. Как многие пожилые люди, Автандил был дальнозорким. В кои-то веки пришлось порадоваться вечному отсутствию солнца. Блики на линзах, пусть и просветленных, могли бы выдать наблюдателя с головой.

Перед входом в жилище Автандил остановился. Оглянулся – как показалось Фоме, воровато. Словно нашкодивший мальчишка. Удивился, не обнаружив вдали удаляющейся фигуры, и долго высматривал феодала. Не высмотрел. Было видно, как он нерешительно переминается с ноги на ногу и как наглая ворона щиплет его за ухо. Наконец Автандил вошел в хижину. Надо думать, решил, что феодал скрылся за холмом. Правильно, в общем, решил…

Фома побежал. Граница оазиса проходила в какой-нибудь полусотне шагов впереди, и ловушек на пути не было, а подлянка в виде морозного вихря – не в счет. Сразу же начались поля – сжатые, с колючей неровной стерней. На ближних подступах к хижине феодал сменил аллюр на крадущиеся скользящие шаги. Ощутил сыскной азарт. Он намеревался застукать хуторянина за чем-то недозволенным и, вероятнее всего, постыдным. Ладно, все мы люди… Если ничего страшного – убедиться и незаметно уйти. Да, а при чем тут ворона?.. Была бы коза – все стало бы ясно, и смотреть нечего. Дело житейское.

Фома осторожно перевел дух. Шум дыхания мог выдать. Равно и звук шагов. Хорошо, что кроссовки старые, разношенные, мягкие. Скоро им конец, но пусть пока послужат.

Внутри хижины что-то происходило. Грузно шевелился хозяин, кряхтел, двигал какие-то предметы. Каркнула ворона – настойчиво, требовательно. Пробубнил что-то Автандил. Потом он негромко простонал и забормотал громче. Похоже, ругался по-грузински. Затем вдруг заговорил очень ласково, но тоже непонятно. Опять застонал и даже зашипел. Громко затрещала разрываемая бумага – упаковка бинта, не иначе. Никакая другая бумага так не трещит.

Не дыша, Фома прокрался к двери. Единственный из всех, Автандил оборудовал свою хижину не занавеской в дверном проеме, а настоящей дверью – связанным из жердей щитом на кожаных петлях. Дверь была прикрыта.

Нет ничего легче, чем обнаружить соглядатая, если ты во тьме, а он на свету. К тому же шпиону требуется время, чтобы глаза привыкли в темноте. Прилипая глазом к щели, Фома надеялся лишь на то, что Автандил слишком занят, чтобы поминутно бросать опасливые взгляды на дверь.

Он не ошибся. Автандил в самом деле был занят.

И был застигнут с поличным.

Фома не стал давать двери пинка. Он просто открыл ее и вошел.

Автандил кормил ворону с ладони. Был он гол по пояс, сидел к двери спиной и не пожелал повернуться. Фома лишь скользнул взглядом по его огромной спине, густо поросшей седым волосом, и вперился в то, что лежало на столе.

Свежеразорванная пачка бинтов. И много старых бинтов с обильными следами запекшейся крови. И бритва с лезвием, испачканным не старой кровью, а очень даже свежей.

Ворона Нана живо проглотила что-то красное и бочком-бочком запрыгала к дальнему краю стола. Левой рукой Автандил бесцельно зашарил по столешнице. Правая была прижата к животу.

– Так, – с ядом произнес Фома. – Кормим, значит, птичку? Своим мясом? Или что там у тебя на брюхе? Сало? Талию, значит, решил себе организовать?

Автандил дернулся, угрюмо засопел и ничего не ответил.

– А ну, покажи!

На мгновение Фоме почудилось, что Автандил вот-вот бросится на него с бритвой или без. Огромный и, несмотря на возраст, могучий, он в тесноте хижины имел бы кое-какие шансы даже против феодала. Но Автандил не бросился. Автандил даже отнял от живота руку с марлевым тампоном, сам отогнул клочок кожи и позволил осмотреть рану.

– Додумался, блин! Умник! Не дергайся, дай хоть перевяжу…

Сопя и злясь, Фома разорвал зубами еще одну пачку c бинтом, начал перевязку. Ворона слетела на пол и негодующе каркнула.

– У-у, тварь! Пшла! Ни хрена тебе больше не обломится! А ты что, – напустился он на Автандила, – идиот? Или перегрелся?

Молчание.

– Хлеба ей мало, что ли? Пусть бы жрала.

Молчание.

– Мяса ей, да? Есть мясо. Лапками мог бы ее кормить! Многоножками!

– Она не любит, – глухо пробубнил бинтуемый Автандил.

– А ты любишь, когда от тебя кусочки отрезают всяким тварям на прокорм? А?

– Так ведь я сам, да. Так легче. А Нана… все ж живое существо. Оттуда. Да. Я от души.

– От брюха, а не от души! Маньяк-саморасчленитель! Молчи уж!..

Автандил покорно замолчал. Глаза его потухли, и не было в них огня безумия – одна бездонная пустота. Зато ворона в панике заметалась по хижине, каркая и роняя помет. Фома уже ругался во всю силу легких. Хотелось какого-нибудь действия, яростного и безоглядного, вроде простонародной драки. На глазах пропадали лучшие люди. Один в депрессуху впал, и не поймешь, удалось ли его на самом деле из депрессухи вытащить, у другого явно крыша поехала… А причина проста, как гипсовая рыба: устали жить. Оба. Патрик и Автандил.