А еще к концу лета стало всем известно - там же, в русских полях, чужеземной семье выделена земля... кто говорил - сорок, кто говорил десять гектаров... и уже посеяны рапс и рожь. А затем и корова подала голос во дворе у Коннелей.

А вскоре еще выяснилось - сам-то хозяин, помимо того что и на тракторе ездит, и пчел не боится, и на моторке храбро в одиночку к Малым порогам поднимается (правда, весь с головы до ног в зеленом резиновой одежде), в свободное время, вечерами, вытачивает на токарном станке из кедровых обрубков всякие деревянные поделки. Как раз использует брошенные возле плотбища комли, прочий сор. Уже два раза вывозил в райцентр на базар медножелтые подсвечники в виде чертей, плошки, братины и гору матрешек симпатичные такие у него матрешки, и вовсе не похожи на Горбачева или Ельцина, как нынче делают, а именно такие, по каким соскучились простые люди - красавицы сибирские. Когда до последней, маленькой доберешься, мяукает, как дитя... Развернулся же проклятый англичанин!

– Пусть, пусть помогает нам, оболдуям, обустраивать Россию...
– пояснял жителям Весов, то уезжая в город, то возвращаясь, русский друг подслеповатого англичанина Николай Иванович.
– Есть чему поучиться, верно?

– Верно, - тихо отвечали местные люди, отдавая дань расторопности и уму иноземного гостя.

А три наших наблюдателя с болезненной тоской молчали. Как бы подружиться им с этим Френсисом? Он же добрый, кажись. И денег, небось, как у дурака махорки...

И вот в начале октября, если автору не изменяет память, девятого в субботу, в дождливую холодную пору, когда уже и снежком пробрасывало, а грозный Николай Иваныч, по слухам, насовсем укатил в областной центр ( видимо, убедился - никто представителя Великобритании не обижает... ) ходили они, бродили мимо нового огромного дома, скуля, как псы, и решились, наконец, позвонить в ворота - давно заприметили, там кнопка черная в белой чашечке.

– Тр-р!..
– кнопку нажал самый смелый, толстяк Платон. Нажал и на всякий случай на два шага отступил.

2.

– Good Lord, but why, why should we let these dirty people in on our clean floors?
– взвинченно говорила в доме тоненьким голоском маленькая хозяйка, бегая от окна к окну и одергивая до колен свитер.
– Who are they? After all, no one introduced them to us!
– Если перевести на русский, ее слова означали: - Боже мой, ну почему, почему мы должны пускать этх грязных людей на наши чистые полы? Кто они такие?! В конце концов, нам их никто не представил!

– Их трое, вот друг друга и представят, - вздохнув, отвечал ее муж, также выглядывая за ставенки.
– Так принято, Элли... мы же в одном селе живем.

– There are lots of peaple who live in the same village or in the same district or in the same region with us!
– тараторила хозяйка.
– Мало ли кто живет с нами в одном селе, или в одном районе, или в одной области?!
– Она пристукнула каблучком.
– Как хотите, но я скажусь больной... Ты, - она кивнула мальчику, который с утра колол дрова, а сейчас собирался выполнить другое ответственное задание: натереть редьки к обеду, - идешь к себе.

А вы, сэр, как угодно... только умоляю, не пейте с ними, а то приучите потом из ружья не отгоните. Кстати, советую держать оружие поближе...

Коннель, сделав плаксивое лицо, скребя в раздумье горло, заросшее шотладской бородкой, спустился по винтовой лестнице на первый этаж, прошел в сени, нажал на особый рычаг - и калитка во дворе отворилась. Но, разумеется, из приличия необходимо было там и встречать гостей - Коннель, сутулясь в три погибели на сыром ветру и протирая поминутно очки, выскочил на доски двора.

Здесь, как в старинных сибирских дворах, тротуар был из лиственничных досок.

– Com'in!.. Входайте!..
– воззвал он сквозь сумерки.

– Ничего, мы постоим... Здрасьте, - озираясь и почему-то оглядываясь, входили во двор-крепость бездельники.

– Здрасье, здрасье...
– кивал, привычно-застенчиво улыбаясь, хозяин, милый, простой такой жердина, пахнущий сладкой иностранной водой, и указал рукой наверх - мол, туда, проходите.

– О кей, если ты не Моисей!
– выдал загодя приготовленную шутку Генка "Есенин".
– А наш удел - катиться дальше, вверьх!
– Он процитировал, переиначив, великого русского поэта, в ответ на что хозяин хмыкнул, но вряд ли что-либо понял - уж больно выговор у Генки невнятный, большими губами-пельменями под самый нос.

В сенях гости скинули уличную обувь - Платон рыбацкие резиновые сапоги с нависшими, рваными заворотами, Генка - пятнистые галоши, а Павел Иванович красные женские (наверное, женины) короткие сапожки. Коннель забормотал было на мало-понятном русском языке, размахивая руками, - дескать, надо ли разуваться, но бородатый Платон великодушно буркнул:

– У нас, у русских, так принято.
– Он еще и плащ брезентовый снял, гремящий, как сорванное с крыши железо. Генка остался в мокром пиджаке, Павел Иванович - в шерстяной волосатой кепке и грязнозеленой болониевой куртке.

Гости прошли и сели рядком на приготовленные стулья - кресла хозяйка предусмотрительно отдвинула в угол и положила на них газеты и ножницы (чтобы было видно). Коннель зажег на полный свет широкую, как колесо комбайна, люстру и включил магнитофон - хор, страстно дыша, запел ораторию Перселла. Гости сидели, приоткрыв рты, положив руки на колени. Бывший капитан снял, наконец, кепку. Руки у них были немыты. Сельчане то ли слушали, то ли блаженно дремали в тепле. В камине шаяли угли. Прошло минут десять.Френсис выключил музыку и заулыбался, кивая на свои руки: