— Да как же мне не злиться, господин мой? Калиф отослал меня прочь от себя, отдал другому — и все по вине глупых фантазий полубезумной женщины, которая пыталась убить и меня, и ребенка, возомнив, что в нас таится угроза для ее взрослого сына! Неужели ты думаешь, я могу смириться? Или считаешь, что чувства женщины быстротечны, словно весенний дождь: покапал и прошел?! Да, господин мой, я вне себя от злости!

— Тогда я оставляю тебя… — врач поднялся.

— Подожди! — властно приказала она. — Ты тоже живешь здесь? Мой господин калиф сказал, что дарит этот дом мне.

— У меня есть собственный дом, — отвечал Хасдай.

— Почему же я здесь, а не там? Ведь отныне я твоя Рабыня Страсти, мой господин! Сам понимаешь, что это означает… — тихонько прибавила она.

— Я еврей, Зейнаб. — Он усмехнулся своим мыслям. — Ты ведь не вполне понимаешь, что это значит? Я из племени Вениаминова, я израэлит… То есть не мусульманин.

И не христианин также…

— Какое мне дело? — с удивлением спросила она. — Ты ведь мужчина. Разве мужчины не все одинаковы, Хасдай-ибн-Шапрут? Две руки. Две ноги. Гениталии… Разве еврей настолько отличен от мусульманина или христианина? В чем же разница?

— Мы за долгие века стали презираемым народом…

Теперь настала очередь Зейнаб смеяться:

— Но ведь имам говорил мне, что евреи называют себя народом, избранным Богом! Ежели Господь избрал вас из всех прочих, как же могут люди против вас ополчиться? Это же полнейший абсурд! И все же ты не ответил на мой вопрос. Может, у тебя все-таки есть жена? Думаю, калиф не отдал бы меня тебе, если бы считал, что это в каком-то смысле не правильно или запретно…

— У меня нет жены, — отвечал он. — И тем не менее мы, евреи, живем, следуя своду определенных законов. Я не могу ввести тебя в свой дом: по закону Моисееву ты нечиста: во-первых, потому что не еврейка, во-вторых, потому что наложница…

— Значит, ты будешь наезжать ко мне сюда? — «…Как невероятно глупо все это», — думала Зейнаб.

— Ну.., если тебе приятно мое общество, Зейнаб, то я стану тебя навещать… Ты знаешь, конечно, что если надумаешь выйти в город, то следует закрыть тщательно лицо. Необходимо также, чтоб тебя сопровождали Наджа и Ома.

Пригодятся и крытые носилки…

— Так я могу ездить в город? — изумилась она.

— Ты можешь делать все, что заблагорассудится, Зейнаб.

— Ведь теперь я твоя Рабыня Страсти, Хасдай-ибн-Шапрут. Уверена, ты знаешь, что это означает. Я спрашивала калифа, как должна служить тебе, — он же отвечал, что я в полной твоей власти. Ты что — находишь меня недостаточно привлекательной, или, может, другую любишь? — она выжидательно глядела на него.

Ни одна женщина прежде столь пристально не разглядывала Хасдая. Он чувствовал себя не в своей тарелке:

— Я.., я нахожу тебя весьма и весьма привлекательной.

— Ну тогда, как только я оправлюсь вполне, приезжай, и я подарю тебе наслаждение, подобного которому ты не знал прежде, господин мой. — Она улыбнулась ему чарующей улыбкой. — Ни одна женщина не способна одарить мужчину таким блаженством .

Он серьезно кивнул — и вышел из комнаты!

— Он стесняется, — хихикнув, сказала Ома. — Мне кажется, ты его немножечко.., напугала.

— И ему есть чего бояться, — отвечала Зейнаб. — Ведь ему предстоит соперничать с Каримом-аль-Маликой и с самим Абд-аль-Рахманом! — она рассмеялась. — Он высок и хорош собою. Прежде я как-то этого не замечала… Ты обратила внимание на его руки? Они большие, а ногти самой совершенной формы…

— А мне нравится его рот, — сказала Ома. — У него полные и чувственные губы. Как и у моего Аллаэддина… — она вздохнула.

— Ох, я же до сих пор не поинтересовалась, как ты себя чувствуешь! — вдруг воскликнула Зейнаб, казня себя за черствость. — Прости меня, моя Ома! Тебе ведь тоже лучше, правда?

— О, разумеется, госпожа! Лекарь исправно потчевал меня этой.., этой териакой — и вылечил за день. Он добр, госпожа. Очень добр. Ты права, госпожа, нам и вправду посчастливилось…

В последующие несколько дней Зейнаб настолько окрепла, что смогла самостоятельно вставать с постели, не чувствуя головокружения. Первым делом она направилась, разумеется же, в баню, где прислуживала ей только Ома. На новое место вместе с госпожою переехали Наджа и Аида. Было здесь также несколько женщин средних лет, которые призваны были поддерживать в доме чистоту и порядок.

— Когда же мне вернут мою Мораиму? — каждый день терзала Зейнаб Хасдая-ибн-Шапрута. — Я так скучаю по дочери…

— Надобно подыскать для нее кормилицу, — отвечал врач.

— А разве я не могу снова кормить ее сама? У меня ведь есть еще молоко, пусть его немного, но как только я приложу дочь к груди, оно вновь появится! Повариха Аида говорит, что так непременно будет! И не нужна никакая кормилица! Не хочу я!

— И все же у тебя нет выбора. — Хасдай-ибн-Шапрут был на удивление терпелив. — Понимаю, что ты день ото дня крепнешь. К сожалению, никто не может с уверенностью сказать, сколько времени понадобится, чтобы организм совершенно очистился от яда. Возможно, понадобится год, а может, и более… Посему я как врач не могу позволить тебе кормить дочь грудью. Мораима теперь в полнейшей безопасности под присмотром племянницы Ревекки в еврейском квартале.