— А Мораима? — спросила она. — Ты отказываешься и от нашей дочки, мой господин?

— Ома станет привозить ее ко мне каждый месяц, — отвечал калиф. — Я не намерен терять из виду младшее мое дитя. Захра не причинит Мораиме вреда, когда тебя здесь не будет .. Впрочем, я пообещал Захре, что никогда более не увижу ее лица. Она узница в своих покоях, но, опасаюсь, что она все же не уймется. А когда меня не станет, Зейнаб, тогда не тревожься за нашу дочь: Хакам будет ее покровителем. Ты можешь полагаться на него, доверять ему, невзирая на то, что он сын Захры. А теперь, моя любовь, я ухожу… — Он отвернулся от нее, намереваясь удалиться, но Зейнаб воскликнула:

— Один поцелуй, мой господин!

Он остановился, словно прикованный к месту.

— Ты подарил мне множество прекрасных мгновений, господин мой, но лишь дважды я просила тебя. В первый раз — подарить мне дитя, и вот теперь молю о прощальном поцелуе! Неужели ты откажешь мне в этой последней просьбе?

С криком отчаяния он сжал се в своих объятиях. Губы его нашли ее горячий рот — в последний раз вкусил он ее губ: их сладости, мягкости… В последний раз вдохнул ее аромат. Отныне всегда, нюхая гардении, будет он вспоминать о ней. А она чувствовала, как бешено колотится сердце в его груди, и вот ее сердечко уже бьется с ним в унисон . И вдруг все кончилось. Объятия разомкнулись, и он вышел, не говоря ни слова.

Но, невзирая на все его утешения, Зейнаб была напугана. Будучи Рабыней Страсти при калифе, в некоторой степени она была защищена. А что, если Захра не удовлетворится ее изгнанием из Мадинат-аль-Захра? Что, если у госпожи длинные руки, и руки эти дотянутся до малышки Мораимы? Зейнаб не любила калифа, но он был ей безусловно приятен, да к тому же он отец ее дочери… Она знала, что сделала владыку счастливым. Он сказал, что они больше не увидятся, что это было бы для него слишком больно… А вдруг его свидания с Мораимой будут для него столь же болезненны? А без могущественного отца, во власти которого обеспечить ее будущее, ребенок лишается всего… Зейнаб горько рыдала.

Прибежала Ома и постаралась чем могла утешить госпожу, но безуспешно. Ослабленная отравой, в отчаянии от всего происшедшего, Зейнаб без чувств простерлась на полу…

Когда она очнулась и огляделась, то обнаружила, что лежит в постели.

— Где мы? — спросила она Ому, сидящую подле нее.

— В нашем новом доме, госпожа, — отвечала девушка. — Разве ты позабыла? Ты упала в обморок, когда… — она запнулась, но, так и не подобрав подходящих слов утешения, сказала напрямик:

— ..когда калиф покинул тебя. Ты почти целый день была без чувств, моя госпожа. Врач сказал, что ты вне опасности и со временем сама придешь в себя. О-о-о, госпожа моя, что случилось? Почему, почему нас увезли из Мадинат-аль-Захра3 — Помоги мне сесть… — сказала Зейнаб. — Да принеси чего-нибудь холодненького попить, добрая моя Ома… Я расскажу тебе все, что знаю сама, но у меня так в горле пересохло…

Ома помогла госпоже приподняться на ложе, обложив ее со всех сторон подушками, чтобы той было удобнее. Потом принесла ей кубок, наполненный фруктовым соком, смешанным со снегом, привезенным с близлежащей горной вершины. И Зейнаб, с жадностью проглотив содержимое, спокойно и связно объяснила подруге, почему им пришлось переехать на новое место.

— Так это все-таки госпожа Захра! — злобно пробормотала Ома. — От души желаю ей смерти! Может быть, тогда калиф призовет тебя снова к себе…

Зейнаб покачала головой:

— Все кончено. Ома. Калиф не дал мне свободы. Он отдал меня Хасдаю-ибн-Шапруту. Теперь я собственность лекаря. По крайней мере, нас не подарили какому-нибудь чужеземцу, не продали с молотка… Помнишь, Ома, тот рынок в Алькасаба Малика — ну, мы с тобой видели, как продают рабов? Нам еще повезло…

В комнату вошел Хасдай-ибн-Шапрут, вошел без спроса, без стука:

— Ты пришла в себя? — сказал он. — Это хорошо. Как ты чувствуешь себя, Зейнаб?

Она собралась было гневно упрекнуть врача за то, что он не обратился к ней надлежащим образом, и, вдруг вспомнила, что теперь она принадлежит ему, а вовсе не калифу…

— Я хочу пить… — кивком она указала на кубок с холодным соком.

— И нутро твое принимает напиток? Тошнота, вызванная воздействием яда, уже прошла? — Он некоторое время внимательно вглядывался в нее, затем взял ее руку и внимательно осмотрел, одновременно считая пульс. Голова его склонилась на одно плечо, он совершенно ушел в себя.

— Сок мне очень понравился, — сказала она. — Меня не тошнит больше, мой господин. Я поправляюсь? — Она провела рукой по волосам и скорчила гримаску. Волосы ее, оказывается, перепутаны и влажны от испарины! Должно быть, она выглядит сущей кикиморой!

Хасдай рассмеялся:

— Тебе, вне всякого сомнения, гораздо лучше.

— Что так развеселило тебя, господин мой? — вскинулась Зейнаб.

— Я вовсе не хотел тебя обидеть! — оправдывался лекарь. — Но ты явно озабочена своей внешностью… А это неопровержимое доказательство того, что женщина поправляется.

— Так ты настолько хорошо знаешь женщин? Наверняка у тебя богатейший опыт… — с насмешкой бросила Зейнаб.

Хасдай покраснел:

— — Я врач, Зейнаб. Нас учат обращать внимание не только на тело больного, но непременно и на его состояние духа. Вот сейчас, к примеру, ты разозлилась…