Пластинов знал, что сведения искажаются, но только для единиц. Мирянин Охотов, не имевший высокого допуска, об искажении сведений не знал ничего. Он не был единицей. «Единица вздор, единица ноль!» - саркастически процитировал Маяковского Пластинов. Конечно, нули стреляются.

Номера непостоянны и условны; бывает, что они обновляются на дисплее за миллисекунды, и вероятность гибели человека то возрастает, то понижается. Но сами сроки неизвестны; ясно только, что номер пятый не может умереть после номера девятого.

Пластинов ударил по клавишам и запустил базу данных. Его собственный даймер где-то валялся, опрометчиво забытый. Из базы он узнал о событиях. Да, надвигались запланированные перемены. Он прижимал плечом к уху трубку, и Охотов, его ближайший известный Замыкающий, продолжал бубнить о погибших. Потом вдруг умолк.

Тихон вынул платок и промокнул невольную испарину.

Он видел, как в базе перечеркиваются номера Абу Хассана, Жака Маршака, Марата Приморского-Постинорского, Тихона Пластинова, Осипа Охотова, Капитолины Кузнецовой… И так далее.

Еще он услышал, как в Харькове грохнулась об пол не только трубка, но и весь аппарат. Скорее всего, с Охотовым вышел удар, кровоизлияние в мозг, и он потянул за собой всю систему коммуникации.

«А Мурманск смыло в море, - подумал Тихон, вспоминая своего Направляющего, Приморского-Постинорского. Жак Маршак подавился устрицей… Абу Хассан пал, ударенный верблюжьим копытом… ужаленный верблюжьей колючкой… раздавленный верблюжьими горбами… захлебнувшийся одноименным плевком… под копытами ишака… ударенный скорпионом».

Тихон Пластинов отошел от дисплея, отомкнул дверцу шкафа и вынул документы на имя Устина Садко. Там же нашелся и даймер, на нем высвечивался его новый, обнадеживающий номер, очень крупный, весьма удаленный от первых. «Идут-идут три курочки, вторая за первОй… вторая за первОй… ну, а третья - позади», - раздраженно прервал себя Садко, изрядно подзабывший историю курочек.

6. Устин Садко

Устин Садко, как и подобало новоиспеченному, уже разделся, но еще не оделся. Стоя голым, он молвил, обращаясь к дисплею:

–  Ты был заботливым Замыкающим, Осип Охотов, и я не забуду тебя никогда, как бы ни старался… Ты был несказанно глуп, но это лишь усугубляло заботу. Прискорбно, что смерть настигает лучших… и все никак не настигнет худших… Особенно жалко мне тетку Капитолину, которая заботилась о нас, закармливая тяжелыми, но отменными пирогами. Вес посылки достигал, бывало… да пребудет с ней тот Господь, которому она верила.

Страшные фигуры по прозвищу «сведений нет» давно перемешались с нормальными, полноценно идентифицированными Направляющими, Центровыми и Замыкающими. У них были адреса и телефоны, многие пользовались электронной почтой.

–  Но худший - это я, а значит, дела не так безнадежны, - проурчал Устин, выбирая себе одежду.
– Во всяком случае, один из худших.

–  Что значит - нет сведений?
– спрашивали Пластинова, а теперь будут спрашивать Садко на разного рода лекциях и семинарах.
– Номера-то цыганские есть? Значит, и люди есть. Какие-нибудь бедуины, болтаются по своим пескам, лови их, присматривай за ними. Нехорошо жить вдали от цивилизации… Вон пигмеи - поди разыщи их. С любым бомжарой управиться легче, чем с аборигеном пустыни.

–  Человек человеку - брат, - Пластинов обтекаемо утешал аудиторию.
– Найдем, пропишем, обозначим, окружим заботой.

Любуясь собой, Устин Садко включил все освещение, какое было в комнате, и облизнулся. Он напомнил себе коварного графа Фоско из романа Уилки Коллинза - но только не такого толстого, слава богу. Он был вылитый Тихон, но вот появились халат и очень быстро нашлись подобающие фамильные перстни, и прежний Пластинов вдруг как-то сразу раздался: полноватый, но не тучный - с двойным подбородком, беременным третьим, пока еще бессмысленной вздутостью; по-новому смотрелся и маникюр, который Тихон выполнил накануне заодно с педикюром. Упругая кожа, прежний ежик рыжеватых волос, молодцеватый вид, успешность и условный фитнесс.

Садко выкатил из-под шкафа скейтборд, проехался по комнате, ударил - следуя рекламе великого чая - в боксерскую грушу: о’кей. Я снова бодр и готов продолжать мою деятельность.

Рюмка водки по Тихону, смерть отступила. Устин закусил корочкой, посыпав ее крупной каменной солью. «Где твое жало, смерть?» - осведомился Садко и принялся кощунственно заглядывать за шторы и в углы, шарить под мебелью.

«Нету тебя покуда. Нету».

Развлекаясь, Садко продекламировал: «И скучно, и грустно, и некому руку подать», намекая на более не существующего Тихона, которому, правда, ему никогда не случалось подать руки. Сцеплять на заседаниях - пожалуйста.