— Это от него! — объявила жена мясника. — Вот тут в углу я разобрала подпись «Ричард Тэфрил», и строчки идут от края до края.

— Держите письмо пониже, соседка! — воскликнула миссис Шорткейк значительно громче того осторожного шепота, которого требовала их забава. — Держите пониже! Вы думаете, только вы умеете разбирать почерк?

— Тише, тише, вы обе, ради бога! — зашипела на них миссис Мейлсеттер. — Кто-то вошел в лавку. Займись покупателем, Бэби! — добавила она вслух.

Снаружи донесся пронзительный голос Бэби:

— Это всего лишь Дженни Кексон, мэм! Она зашла узнать, нет ли ей письма.

— Скажи ей, — отозвалась усердная почтарша, подмигивая товаркам, — пусть зайдет завтра утром, в десять; тогда я ей скажу. Мы еще не успели разобрать почту. Чего ей так приспичило? Можно подумать, что ее письма важнее тех, что пришли для первых торговых людей в городе.

Бедной Дженни, девушке необыкновенной красоты и скромности, ничего не оставалось, как запахнуть плащ, чтобы скрыть вздох разочарования, и покорно возвратиться домой, а потом еще одну ночь терпеть сердечную боль, вызванную несбывшейся надеждой.

— Тут что-то говорится про иголку и полюс или, может, полосы, — сообщила миссис Шорткейк, которой ее более высокая соперница по сплетням наконец дала поглядеть на предмет их любопытства.

— Ах, какой стыд, — возмутилась миссис Хьюкбейн, — издеваться над бедной глупой козочкой, после того как он так долго за ней волочился и, наверно, получил от нее все, что хотел!

— Ну, в этом-то нечего сомневаться! — эхом отозвалась миссис Шорткейк. — Но корить ее тем, что у нее отец цирюльник и вывеска над дверями у него полосатая, как это ему полагается, а она сама простая швейка! Тьфу, какой стыд!

— Тише, тише, сударыни мои! — остановила их миссис Мейлсеттер. — Вы начисто промахнулись. Это — из матросской песенки. Я сама слышала, как он ее пел: там говорится, что он верен девушке, как магнитная игла — полюсу.

— Ладно, ладно! Я очень рада, если это так, — промолвила милосердная миссис Хьюкбейн. — Но все равно девушке ее положения непристойно вести переписку с офицером короля.

— Против этого не спорю, — сказала миссис Мейлсеттер. — Но от любовных писем почте большой доход. Поглядите-ка, здесь несколько писем сэру Артуру Уордору, и почти все заклеены облатками, а не воском. Помяните мое слово, ему недолго до разорения!

— Конечно. Это деловые письма, а не от его знатных друзей со всякими там гербами на печатях, — заметила миссис Хьюкбейн. — Придет конец его чванству. Он уже год увиливает и не платит по счету моему мужу, а ведь тот гильдейский староста!

— И моему задолжал за полгода, — подхватила миссис Шорткейн. — Этот баронет подгорел, как хлебная корка.

— Тут, кажется, письмо, — прервала их рачительная содержательница почты, — от его сына капитана, потому что на печати такой же герб, как на нокуиннокской коляске. Наверно, он едет домой посмотреть, что можно спасти от огня.

Покончив с баронетом, они взялись за эсквайра.

— Вот два письма для Монкбарнса — на этот раз от каких-то его ученых друзей. Посмотрите, как густо они исписаны до самой печати, чтобы не оплачивать двойного веса. Как это похоже на самого Монкбарнса! Когда ему надо что-нибудь отправлять, в пакете всегда полная унция: зернышко аниса — и то перетянуло бы; но излишка веса, даже самого малого, не бывает. Я давно бы вылетела в трубу, если б стала так отвешивать моим покупателям перец, и серу, и прочие сласти.

— Изрядный скряга этот монкбарнсский лэрд, — сказала миссис Хьюкбейн. — Когда ему требуется немного грудинки августовского барашка, он поднимает столько шума, словно покупает филейную часть целого быка. Угостите нас еще рюмочкой коричневой (вероятно, она хотела сказать «коричной») воды, миссис Мейлсеттер, милочка! Эх, подружки, если б вы знали его брата, как я его знала! Сколько раз он, бывало, шмыгал ко мне с парой диких уток в ягдташе, когда мой первый муж уезжал в Фолкерк на ярмарку… Да, да, не будем теперь об этом говорить!

— Я не скажу про Монкбарнса ничего худого, — заметила миссис Шорткейк. — Правда, брат его не приносил мне диких уток, но он сам — человек порядочный, честный. Мы поставляем им хлеб, и он рассчитывается с нами каждую неделю. Только он очень разъярился, когда мы послали ему выписку из книги вместо бирок (Палки с зарубками, в старое время обычно служившие пекарям для расчетов с покупателями. Каждая семья имела свою бирку, и за каждый доставленный каравай хлеба на палке делалась зарубка. Пристрастие к ним антиквария могло быть вызвано тем, что аналогичный способ проверки применялся в отчетах казначейства. Во времена Прайора английские булочники рассчитывались таким же способом.). Он сказал, что бирки — настоящий старинный способ расчета между продавцами и покупателями. И это, конечно, верно.