Я залил керосином из полупустой канистры деревянное крыльцо и поджег его. От крыльца пламя переметнется на дощатый пол и на крышу... Сухие доски весело затрещали. Хлыщ плакал и смеялся за дверью.

Нестерпимый жар выгнал меня с крыльца в черноту и прохладу ночи. По всей деревне надрывно лаяли собаки, встревоженные пальбой; в некоторых домах загорался свет, но не электрический, а керосинки или свечи, словно хозяева боялись привлечь к себе внимание. Я сел в машину и осторожно выпятился со двора на колдобистую деревенскую дорогу. Над крышей старого дедова дома поднимался густой сероватый дым, но в комнату огонь еще не проник: я бы заметил через окна.

Там, в комнате, плакал и смеялся Хлыщ, смеялся и плакал. И единственными свидетелями этого, безгласными и недвижными, были те, что погубили его, а теперь должны были разделить с ним его страшную участь.

Впрочем, сейчас это меня мало волновало. У меня еще было три дела этой ночью. Сначала в гараж - за Янкой. Потом домой за вещами - и убираться из города к чертовой матери. Но по пути не забыть завернуть к Виктору. Нет, я вовсе не собирался убивать его. Больше мне никого не хотелось убивать. Я даже будить его не стану. Просто положу кое-что в почтовый ящик. Что именно? Так, ничего, пустячок... Травку... Маленькую такую травку, Песье дерьмо называется. Кто притронется к этой траве голыми руками, тот до самой смерти ни в чем не будет знать удачи: самые преданные женщины бросят его в одночасье, а деньги... даже большие деньги... даже если это сорок тысяч зеленых... Хотел бы я знать, как Виктор сумеет лишиться сорока тысяч зеленых в один вечер?