Разговор происходил в тот же вечер у начальника уголовной полиции, когда кабинеты уже опустели. За Парижем садилось багровое солнце, размалевывая красносине-желтыми пятнами Сену в том месте, где через нее перешагивает Новый мост. Стоя у окна, оба болтали о том о сем и рассеянно поглядывали на умиротворенную праздную толпу внизу.

— А что касается Дюкро…

Зазвонил телефон, начальник снял трубку.

— Добрый вечер, сударыня. Передаю трубку.

Комиссар услышал расстроенный голос жены:

— Ты же забыл мне позвонить… Да нет, мы ведь договорились, что позвонишь в четыре. Вещи уже прибыли, и мне нужно туда отправляться. Можешь сейчас приехать?

— Да, да, выезжаю, — торопливо ответил Мегрэ и, поднявшись из кресла, пояснил начальнику: — Совсем забыл о переезде. Вещи отправили фургоном еще вчера, и жене нужно ехать туда их принимать.

Начальник пожал плечами, и Мегрэ задержался в дверях.

— Вы хотите что-то сказать, шеф?

— Только одно: с вами будет то же, что и со всеми, — не пройдет и года, как вы снова окажетесь на службе, но уже в банке или страховой компании.

В кабинет пробрались сумерки. Голос начальника звучал меланхолично, но оба делали вид, что этого не замечают.

— Клянусь — ни в коем случае!

— До завтра. Смотрите, не дайте маху с Дюкро: у него в кармане два, а то и три депутата.

Мегрэ взял такси, но все равно опоздал. Жена совсем закрутилась. Две комнаты уже опустели, в других повсюду громоздились тюки и свертки. В кухне что-то варилось, но не на плите — ее уже увезли, — а на спиртовке.

— Ты в самом деле никак не можешь поехать сейчас со мной? Тогда приезжай завтра вечерним поездом. Надо же решить, куда что ставить.

Однако приехать завтра Мегрэ не только не мог — не хотел.

Как странно входить в опустошенный дом, который покидаешь навсегда. Но еще страннее казался комиссару вид некоторых собранных для отправки вещей и все, что, переходя с места на место, говорила жена.

— Видел, какие привезли складные кресла? Да где же ты? А насчет мебели звонила госпожа Биго. Там чудная погода, вишни уже распустились, все белым-бело. Да, а ту козу, о которой она говорила, продавать не хотят, но хозяин обещал оставить нам козленка.

Мегрэ улыбался и согласно кивал головой, но мысли его были далеко.

— Только обязательно поешь! — крикнула из соседней комнаты г-жа Мегрэ. — Самой-то мне не хочется.

Ему тоже не хотелось: успел на ходу немного перехватить. Оставалось стащить вниз громоздкие узлы и всякую неудобную мелочь, даже садовые инструменты.

Все это тут же до отказа забило такси.

— Вокзал Орсе.

У дверей вагона Мегрэ обнял жену и уже около одиннадцати в одиночестве брел по берегу Сены, чем-то — или кем-то? — недовольный.

Дальше, на набережной Целестинцев, он прошел мимо темных окон конторы Дюкро. В неясном свете газового фонаря тускло поблескивали медные таблички. А вдоль берега мирно покачивались суда.

Почему начальник так сказал? Это же глупо! Мегрэ на самом деле тянуло в сельскую тишь, где можно ничего не делать и только читать. Он устал!

Однако даже в мыслях ему не удавалось последовать туда за женой. Он попытался припомнить, что она говорила о козе и всякой всячине, но тут же, глядя на россыпь огней на том берегу Сены, стал думать совсем о другом.

Где сейчас Дюкро? Подавил отвращение к «балагану» и вернулся домой? А может, взгромоздив локти на стол, обедает в каком-нибудь шикарном ресторане? Или в кабачке, где столуются шоферы? А что дальше? Опять будет ходить из бардака в бардак с траурной лентой на рукаве, оплакивая сына?

И об этом Жане Дюкро тоже ничего не известно. Просто удивительно — ну ровным счетом ничего! Конечно, встречаются такие типы, их жизнь как книга за семью печатями. А ведь им занимаются два инспектора в Латинском квартале, в Архивном институте, в Шарантоне.

«Приятный молодой человек, немного замкнутый, не блещет здоровьем…»

Какими страдал недостатками, чем увлекался — об этом ничего. Никто не знает даже, где он проводил вечера.

«Скорее всего сидел дома, занимался, наверстывал упущенное за время болезни».

Ни семьи. Ни приятелей. Ни подружки. И вот, в одно прекрасное утро кончает с собой, повинившись в покушении на отцеубийство!

Однако были же те три месяца, что он провел на «Золотом руне» с Алиной.

Жан… Алина… Гассен… Дюкро…