— Месье Жан…

— Да говори же, идиот!

— Умер.

Порог кафе на Новом мосту заливало яркое солнце, на стойке искрились стаканы с сухим вином, возле стоял хозяин в рубашке с засученными рукавами, а позади пестрела целая выставка разноцветных пачек сигарет.

Дюкро обвел всех пустым взглядом, словно до него так и не дошел смысл сказанного. Грудь у него раздулась, но с губ не слетело ни звука; он только ухмыльнулся.

— Вранье, — сказал он, но веки его набрякли.

— Передал Франсуа, он идет вниз, а здесь остановился, чтобы сказать…

Этот коротышка был так крепок, так силен, что никто не осмелился выразить ему соболезнование.

Потом он обратил к Мегрэ тоскливый взгляд, втянул носом воздух и бросил:

— Вот не было печали!

Но хотя он произнес эти слова, чтобы убедить Мегрэ в своей несокрушимости, лицо его выражало лишь жалкую ребяческую заносчивость. Взмахом руки он остановил такси. Сесть в машину комиссару даже не предложил — это разумелось само собой. Равно как и то, что всю дорогу они будут молчать.

— Шарантонский шлюз.

Они ехали по берегу Сены, где часом раньше Дюкро рассказывал комиссару о жизни каждого судна, о каждом причальном кольце. Он и теперь смотрел на них, но не видел, и, только когда показались решетки Берси, вдруг воскликнул:

— Маленький кре…!

Последний слог он недоговорил, в голосе послышалось рыдание, но усилием воли Дюкро его подавил, и тут они подъехали к дверям дома.

На пристани все стало другим. Прежде всего здесь было тихо. На набережной бестолково толпились рабочие. При появлении Дюкро смотритель шлюза отпустил рукоять и снял фуражку. Один из старших мастеров поджидал хозяина на пороге дома.

— Это ты остановил дробилку?

— Я думал…

Дюкро первым ступил на лестницу. За ним Мегрэ.

Где-то выше слышались шаги, голоса. На втором этаже открылась дверь, и Жанна Дюкро бросилась к мужу.

Она едва держалась на ногах. Дюкро подхватил ее, глазами поискал для нее опору и, словно куль, сунул в руки толстой, сопящей соседки.

Они пошли дальше. Но странно: на лестнице Дюкро вдруг обернулся — ему зачем-то понадобилось убедиться, что Мегрэ все еще следует за ним.

Между четвертым и пятым этажами встретился комиссар окружного управления полиции; он спускался вниз со шляпой в руке и при виде Дюкро начал было:

— Господин Дюкро, позвольте мне выразить…

— К чертовой матери!

И, отстранив его, продолжал подниматься.

— Комиссар, я…

— Потом, — буркнул Мегрэ.

— Он оставил письмо, в котором…

— Давайте сюда.

Он буквально на лету подхватил письмо и сунул в карман.

Сейчас средоточием всего был один-единственный человек: он тяжело, с хрипом дыша взошел по лестнице и остановился перед дверью с медной ручкой. Дверь тотчас отворилась.

Это была мансарда. В комнате стояли стол с книгами и кресло, обитое таким же красным плюшем, что и внизу.

У стола врач подписывал предварительное заключение и не успел помешать Дюкро сорвать простыню, прикрывавшую тело сына.

Все молчали. Казалось, что Дюкро всего лишь невероятно поражен, как бывает, когда видишь что-то непонятное.

Он порывисто нагнулся к покойному, видимо намереваясь обнять его. Но не сделал этого, словно испугавшись. Выпрямился, отвел от сына глаза. Посмотрел на потолок, потом на дверь.

— На окне, — тихо пояснил врач.

Жан повесился на рассвете. Обнаружила это служанка родителей, обычно приносившая в мансарду первый завтрак.

И тут Дюкро вновь доказал, что он человек необычайного самообладания: повернувшись к Мегрэ, он коротко бросил:

— Письмо!

Значит, совершая это страшное восхождение по лестнице, он все видел и все слышал!

Мегрэ вынул из кармана письмо. Дюкро взял его, охватил одним взглядом и бессильно опустил руки. Письмо упало на пол.

— Как можно быть таким дураком!

И все. Именно это он и подумал. Так горе выплеснулось из глубины его сердца, и это было пострашнее бесконечных излияний.

— Да читайте же! — крикнул он Мегрэ, разозлившись, что тот недостаточно быстро поднял записку.

«Покушение на отца совершил я и теперь наказываю себя. Пусть мама не отчаивается».

Дюкро глухо засмеялся.

— Представляете себе?

Он дал врачу снова накрыть тело и теперь не знал, что ему делать — оставаться в комнате или спуститься к себе, сесть или двигаться.

— Все это вранье, — сказал он.

Потом положил Мегрэ на плечо руку, большую, тяжелую, усталую.

— Пить хочу.