– Почему для своих экспериментов они выбрали именно нас с тобой?
– с некоторой обидой спросил Внутренний Голос.

– Для исследователя нет принципиальной разницы, какую из двух одинаковых бактерий поместить под микроскоп первой. А люди на земле физиологически все одинаковы, стало быть, нас захватили случайно.

– И куда забросили?

– На свою планету.

– Но космонавт Джефсон говорил, что длительные космические путешествия нереальны.

– Это с земных позиций нереальны. Они же по-другому устроены.

– И кто такой тот плешивый паникер?

– Гуманоид.

– А кто такая Стирма?

– Тоже инопланетянка.

– А что мне с ней делать? Она такая красивая...

– Она - твоя судьба. Ее любовь погубит тебя.

– Не паясничай. Она, вероятно, не стопроцентная женщина... И если мы на другой планете, то инопланетяне вовсе не обязаны походить на нас, жителей Земли.

– Зато посмотри, какие у них крысы! А этот червяк! Брусника, похожая на яблоню - где ты видел что-нибудь подобное на Земле?

В дверях неожиданно появилась Стирма со свечой, огонек которой она прикрывала ладонью в эластичной варежке телесного цвета. Сквозь варежку просвечивали жилки. На ней был вязаный халатик.

– Лева, с кем ты тут шпрехаешь?
– спросила она, застегиваясь.

– Это тебе приснилось. Я хотел бы умыться.

Стирма поставила на стол самодельную бесформенную свечу.

– Что у тебя с электричеством?
– Лев Александрович порыскал глазами по потолку в поисках лампочки - не было.

– Ты почему бросил меня?
– обиженно спросила она, пропустив мимо ушей вопрос про электричество.

– С тобой невыносимо жарко.

Он поискал краны с горячей и холодной водой. Их не было вовсе, а концы труб ничем не заткнуты. Зато в углу висел рукомойник, то есть, обрубок бамбука с водой внутри. Лев Александрович скинул пиджак, остался голым с волосатой грудью.

– Что это такое?
– спросила она, розовой ластой потрогав браслет его часов. Он машинально взглянул на циферблат, затем уставился на ее прическу. Это была хорошо ухоженная шерсть.

– Идут, как ни странно, - растерянно пробормотал он.

– Идут? Критиковать?!
– Стирма испуганно прилипла к зеленому окну, укоризненно спросила: - Мон шер, кто идет?

– Я про часы. Идут, говорю.

– Куда идут?
– весело спросила она, нежно погладив его по руке, будто лизнула ладонью, похожей на язык. Он невольно отдернул руку.

– Да не "куда", а все туда же - в вечность. Неужели вы все такие недоразвитые?

– Почему недоразвитые? Ты сам какой-то дроллиг.

– Я-то не чудак. Вот один мой знакомый чудак впервые увидел верблюда и воскликнул: "Не может быть"!

– Верблюда? А что это такое?

– Долго объяснять. Дай мне зеркало и ножницы. Она принесла осколок черного стекла вместо зеркала и громадные кованые ножницы, надо полагать, сворованные у садовника.

– Мне бороду стричь!
– Лев Александрович отшвырнул ножницы

– Ке барба со мной?
– спросила она по-русско-испански. В ее вопросе было много недоумения.

– Не "ке барба", а бороду. Не "скучно", а стричь, понимать надо!

– Зачем зеркало? Сними да стриги.

Стирма без тени смущения дернула его за бороду, и Лев Александрович чуть не взвыл от боли.

– Опять!
– разозлился он.
– Давай без рук!

Стирма надулась.

Пока он умывался, а затем искал полотенце и, не найдя, вытерся носовым платком, она разогрела завтрак. Вернувшись, он повесил мокрый платок на трубу газопровода, накинул пиджак, присел к столу. Дымилось мясо, отдельно - салат в фаянсовой тарелке. Вместо хлеба подала пару яиц. Во всяком случае, он так сначала подумал. Но это оказались типичные зерна с бороздками от вершинки к вершинке.

– Что это за штука?
– спросил он, рассматривая мокрое зерно.

– Пшеницу не видел?
– развеселилась Стирма.

– Это - пшеница?

– Конечно.

– Можно подумать, что она растет на деревьях!

– Конечно. Я ведь нашла тебя в пшенице.

– Во, номера! А мне мама шпрехала, будто нашла меня в капусте. Я начинаю подозревать, что родился вторично. Неужели это была пшеница, а не бамбуковая роща?

И вилка, и нож оказались коваными. Он попробовал разрезать зерно. Моченое, оно резалось, как сыр. Стали есть. Мясо оказалось густым горячим студнем, терпким, горьковато-соленым. Она ела, а он смотрел ей в рот, любуясь зубами, не зубами даже, а пластинами, сверху и снизу, обе полукруглые... Это даже красиво...