– Не очень-то!
– огрызнулся Лев Александрович. Задрав брючины, он спустил носки. Ноги были синими, ступни кололо тысячами игл - так бывает, когда отсидишь ногу.

– Тю а бобо?
– по-французски посочувствовал парень, с завистью рассматривая туфли Льва Александровича. Сам он был обут в какие-то лапти из веревок.

– А то не больно! Скажи, где я нахожусь?

– В вальде, - сказал парень, что по-русско-немецки означало "в лесу".

– В общем-то я догадываюсь, но куда я попал?

– В капкан, - по-русски констатировал парень, пожав плечами.

– Хватит меня дурачить! Как твоя фамилия?

– Стирма.

– Финн, что ли?

– Ви битте?

– Имя, говорю, финское.

– Сам-то ты чине ешть?
– поинтересовался парень.
– Кто такой?

– Петр Первый, черт побери!
– в сердцах сказал Лев Александрович, но спохватившись, добавил: - Извините, я погорячился. Но поймите меня: я устал и хочу домой. Нах хауз хочу!

– А кто у тебя в штате?

– Дочь, жена и любимая теща.

– Никогда не видела такой семьи. Дочь здорова?

– Кажись, баба!
– первым догадался Внутренний Голос. Лев Александрович присмотрелся внимательнее - носик, губки...

А ведь и в самом деле - девушка! Она почему-то носила эластичные варежки телесного цвета.

– Девушка, хватит, а?
– взмолился Лев Александрович, так и не решив, на каком языке с ней разговаривать.

– Во лив твоя фрау?
– спросила она по-немецко-англо-русско-французски, однако, сконструировав фразу на славянский манер.

– Ха-ха, - сказал Лев Александрович.
– Моя фрау живет на улице Труда.

– Нет такой стриты, - почему-то обрадовалась девушка. Она впервые улыбнулась. Странные у нее были зубы - две сплошные полукруглые пластины, верхняя и нижняя.

– А вохин, стало быть, эль се диспаре?
– сам себе поражаясь, спросил Лев Александрович по-немецко-русско-франко-молдавски.

– Не паясничай, - проворчал Внутренний Голос.
– Переведи по-человечески.

– Куда она могла деться, эта улица?
– переспросил Лев Александрович.

– Я никогда не слыхала такого названия стриты. А что, босс указал носить столь странную одежду?

– Вот дура, пардон, - буркнул он, сконфузясь: стало неловко за свои мокрые штаны, хотя она спрашивала про одежду вообще.
– При чем тут босс? Что хочу, то и ношу, никто мне не указ.

– Екут, а почему ты все время шпрехаешь неправду?

– Какой я тебе якут?
– упрекнул он и, прихватив коробку с куклой, пошагал между голыми стволами бамбука. Тропинки, однако, не было, и Лев Александрович, замешкавшись, только сейчас понял, что упрекнул зря: "екут" по-французски означает "послушай". Вероятно, она понятия не имеет, что такое национальность, и потому не говорит, а "шпрехает".

– Что это за штука?
– спросила девушка в спину.

– Это не штука, а подарок для тохтер. Вохин идти-то?
– спросил он, несколько стыдясь своего стихийного эсперанто. Но в самом-то деле, по-каковски же с ней разговаривать, если не на ее собственном языке?

– Туле таннэ, - сказала она по-фински - иди сюда. Но вдруг спохватилась, кажется, по-болгарски - чакай!

Он подождал. Стирма догнала уползающую половину червяка, одним ударом средневековой сабли оттяпала приличный кусок и, стараясь не пачкаться самой настоящей кровью, стала упаковывать в лист бамбука.

– Для чего тебе это?
– спросил он, подавляя в горле спазмы омерзения.

– На ужин, - просто сказала она.

– Как на ужин? Собакам, что ли? Она пожала плечами, словно не поняла. В лесу было удивительно мертво, хоть бы кукушка прокуковала, или комар сел на кончик носа.

– Почему я не слышу ни одной птицы?
– озираясь, спросил он.- Ни одной пичужки.

– Про птиц Великий Босс не велит вспоминать.

– Что за босс? Почему не велит вспоминать про птиц?

– После разбоя они исчезли, - сказала она, почему-то испуганно оглянувшись.

– Что-то туманно, - признался Лев Александрович. Он и в самом деле не понял, при чем тут разбой и почему исчезли птицы.

– Да, - согласилась она, по-своему поняв замечание про туман.
– Уже плохо видно.

Лев Александрович кивнул. И в самом деле, начало смеркаться, Роща телеграфных столбов, то бишь бамбука, кончилась, они пришли в роскошный сад, яблони стояли все как на подбор: ветвистые, чуть выше человеческого роста, алые яблоки висели гроздьями, словно виноград. Ему не приходилось видеть, чтобы яблоки висели гроздьями. Спросил: