— Но я плохо говорю по-английски, — ответила синьора Сфорца-Руиджи. — И потом, о чем вы хотите с нами беседовать?

— У меня есть предложение для вашего мужа…

— Сценарий?

— Да.

— Но он больше не работает, он болен…

— Тогда синьор Руиджи, возможно, посоветует, с кем мне стоит переговорить. Джульетта сказала, что он даст самую разумную рекомендацию.

— Но Джульетта не звонила нам…

— Хорошо, я попробую сейчас же еще раз связаться с нею.

Он познакомился с Джульеттой, маленькой очаровательной актрисой, в Мадриде на телевидении; они вдвоем вели передачу, подобную той, которая называется у нас «С добрым утром»; потом часто перезванивались; в голосе Софи Сфорца чувствовался страх; Степанов понял, без рекомендации его не примут, а ему необходимо увидеть этих людей, он просто-напросто не имеет права их не увидеть.

…Джульетта, к счастью, оказалась дома, в Риме, обещала перезвонить Сфорца сразу же.

…Через час Степанов остановил машину возле маленького особняка, стоявшего в горах, над озером; трещали цикады; он сначала даже не поверил своим ушам, все-таки октябрь; какая-то странная птица пела в лианах; господи, как похоже на Абхазию, подумал он, только здесь нет доброго Алябрика, веселого и шумного бармена из пансионата «Апсны».

Он позвонил в дверь; в прихожей вспыхнул свет; кто-то приник к глазку; холодно лязгнул замок; второй; на пороге стоял высокий, молодой еще мужчина в белом костюме.

— Проходите, — сказал он на великолепном английском, — мы ждем вас.

В большом холле было сумрачно, лишь одна настольная лампа; дверь на веранду открыта; там сидела женщина, как две капли воды похожая на покойную Франческу, только седая, хотя лицо юное. В ее длинных, очень тонких пальцах был зажат длинный мундштук, сигарета тоже длинная, ярко-желтого цвета; пальцы чуть дрожали, хотя она всячески пыталась эту дрожь скрыть.

— Садитесь, синьор Степанофф, мы готовы выслушать сюжет вашего сценария, — сказала она. — Мой муж пообещал Джульетте проконсультировать вас. Вы действительно из России?

— Да.

— И намерены туда вернуться?

— Бесспорно, — Степанов улыбнулся.

— Но ведь там сейчас невозможно жить, такой террор.

Степанов снова улыбнулся.

— Ничего, переживем, здесь тоже не без террора, но ведь вы не собираетесь уезжать…

— Хотите выпить? — спросил Руиджи.

— Нет, спасибо, если только стакан воды.

— С газом?

— Да какой угодно, только б холодная была…

Руиджи принес воды, присел рядом с женою, вздохнул с хрипом, прокашлялся.

— Давайте ваш сюжет, я весь внимание.

— Сколько времени вы мне отпускаете?

— Все зависит от того, как мне покажется история.

— Покажется, — убежденно сказал Степанов, чувствуя напряженность Софи и ее мужа. — Вам покажется… Речь идет о политическом преступлении… В некоем городе в президентском апартаменте 23 отеля был обнаружен труп миллионера…

— Это вымысел или факт? — спросил Руиджи.

— А вам бы как хотелось?

— Мне бы хотелось вымысел, — ответил он.

— Ладно, — согласился Степанов, — тогда я не стану называть убитого Леопольдо Грацио, а назову его просто Леопольдо.

— Не сходится, слишком близко, и потом Грацио, как я знаю, не был убит, а покончил с собой в связи с угрозой банкротства.

— Тогда назовем покойного Джоном, перенесем действие в Штаты.

— Это хорошее предложение, — откликнулась Софи Сфорца; ее обязательная улыбка была вымученной, тонкие пальцы по-прежнему мелко подрагивали.

— Так вот, Джон, бизнесмен и политик, был найден мертвым в своем номере; служащие отеля, пока еще, впрочем, не под присягой, заявили, что никто из посторонних к нему не входил; на пистолете, найденном поутру полицией, не было отпечатков пальцев; началось следствие; однако все те, кто мог дать показания в связи с обстоятельствами, предшествовавшими гибели миллионера, занятого в сфере энергетического, отнюдь не военного бизнеса, устранены; все, кто пытается продолжать расследование на свой страх и риск, делают это, ощущая на своей спине глаза, холодные неподвижные глаза, которые принадлежат людям, нанятым тем, кто не может позволить обнаружиться правде. Но если все-таки правда всплывет, а для этого надо не так уж много, два свидетельских показания, тот спрут, который задумывает и проводит в жизнь злодеяния, может быть раздавлен. Как сюжет?

— По-моему, интересно, — сказал Руиджи. — Но это не для меня, синьор Степанофф, это для Дамиани, «Признание прокурора» и все такое прочее, тем более что я перестал работать в кинематографе, я теперь на пенсии.

— Хватает на то, чтобы жить? — усмехнулся Степанов, спросив глазами у женщины разрешения закурить.

— Да, вполне хватает, я был хорошо застрахован.

— И вы не рветесь вернуться в искусство?

— Это моя забота, а не ваша, синьор Степанофф.

— Вы, значит, убеждены, что борьба с Доном Валлоне невозможна?

Руиджи обернулся к жене, усмехнулся.

— Я же говорил тебе, дорогая… Все должно было кончиться именно этим именем.

Софи Сфорца смяла длинную сигарету в огромной ракушке, фиолетово-черной, не средиземноморской, скорее всего, из карибского региона.

— Синьор Степанофф, — сказала она своим певучим глубоким голосом, — мы готовы обсуждать с вами вашу идею, она действительно интересна, и, если бы Руиджи чувствовал в себе силы, я бы советовала ему поработать с вами, но вы упомянули имя Дона Валлоне… Я что-то слыхала о нем, но, что именно, слабо помню… Вы не хотите рассказать о нем подробнее?