– Н-но-о-о! Н-но-о-о!

Чалый с громким хрипом мчался вперед, словно мехами, втягивая на бегу воздух задыхающимися легкими. Силы его с каждым новым пригорком таяли, и на одном крутом холме он даже споткнулся, ударившись мордой о камни. Но кнут не давал ему ни минуты роздыха. Хрипло дыша, Чалый поднялся и снова пустился рысью, тряся головой, брызгаясь кровавой пеной, пока наконец Вайнаускене не остановила его у дверей больницы.

Своими криками и слезами Аницета подняла на ноги не только дежурных сестер, но и уснувших больных. Хирург тут же из дому примчался в больницу.

– Доктор, миленький, ради бога, спаси!
– рыдала Вайнаускене, норовя поцеловать хирургу руку.
– Или сам заштопай, или в Вильнюс отправь, только не дай человеку помереть.

Хирург успокоил женщину и, на ходу надевая халат, отправился в операционную. Возле больного уже хлопотал дежурный врач. Напуганные жуткой травмой, сестрички в марлевых масках готовили стол к операции, звякали инструментами и уже успели сделать раненому какой-то укол. Дежурный врач взял руками в перчатках ножницы и осторожно разрезал на Вайнаускасе рубаху. Тот оскалился и скрипнул зубами. И тут с его тела что-то соскользнуло и шмякнулось на землю.

Поначалу врач глазам своим не поверил:

– Это еще что такое?! Взгляните, коллега...

Сестры не могли устоять на месте, они всплескивали руками и прямо-таки помирали со смеху, а больной никак не мог взять в толк, что говорят ему эти два доктора.

– Поднимайся, человече!
– похоже, требовал один.
– Возьми одр свой и иди...

– Свершилось чудо!
– вроде бы уверял другой. Вайнаускас сел, ощупал свою кудлатую грудь и понемногу стал соображать, что происходит.

– Доктор, - угрюмо сказал он, - пусть это останется между нами. Ведь с трудящимся человеком любая напасть может приключиться... Ну, притомился я, выпил чуток, а надо мной подшутить вздумали... И это над инвалидом второй группы...

Он до тех пор упрашивал, умолял и даже угрожал, покуда врачи и сестры не пообещали - никому об этом ни слова.

– Все в порядке!
– буркнул Вайнаускас плачущей жене, выходя из больницы.
– Что надо, вырезали, а что осталось, то при мне... Ну, и чего вылупилась? Цыц! Не вздумай отнимать время у занятых людей. Скажи докторам спасибо, и поехали.

Чалый лежал между оглобель, похожий на жеребенка, на лужайке, - подогнув ноги и уткнувшись носом в землю.

– Вставай!
– пнул его в бок Вайнаускас.
– Развалился, как корова... Оглоблю сломаешь. Ну?!

Конь с трудом поднял голову, кое-как выпрямил передние ноги и со стоном попытался встать.

– Ну! Ну! Оп-па! Лодырь несчастный!.. Чалый слышал раздававшиеся по его брюху удары, но боли, пожалуй, не ощущал. Наконец, он, шатаясь, поднялся и уперся трясущимися ногами в мостовую. Плюхнувшись в телегу, Вайнаускас стал остервенело раздирать ему удилами рот, потом, изогнувшись, огрел животное кнутом. Чалый не двигался. Хлестнув его еще раз-другой, Вайнаускас отшвырнул прочь вожжи и принялся лупить коня кнутовищем по голове, по хребту, по ногам... Чалый крутил головой, пытаясь увернуться от ударов, вздрагивал всем телом и пятился назад. В огромном зрачке отражался уличный фонарь, который с каждым ударом надолго затухал, а затем вспыхивал вновь в подернутом слезой глазу Чалого.

– Отец, прекрати, отец...
– вцепилась мужу в рукав Вайнаускене.
– Скотина ведь не виновата, сжалься, бога ради...

Хнычущий голос Аницеты привел Вайнаускаса в еще большее неистовство. Он лихорадочно освободил постромки и открепил от колес валек.

– Езус-Мария, ты что это делаешь? Отвечать же будешь! воскликнула Вайнаускене и закрыла лицо руками.

На голову Чалого обрушился тяжеленный дубовый валек. Чалый зашатался и рухнул на землю. Еще удар, и огонек в карем глазу коня часто замигал, дрогнул и погас.

1975