Шрифт:
достойный кавалер, герой былых времен.
Под зонтиком изящно и небрежно
она перед альтернативой нежной
от света ускользнуть пытается, но тенью
опять освещена и рада освещенью.
15
Моей любимой вздох
возносится украдкой,
застигнув лаской краткой,
ночную даль врасплох.
Среди вселенной вновь
зиждительная сила
любовь удочерила,
но гибнет и любовь.
16
Ангелочек из фарфора,
хрупкая вершина лета,
колпачок по мерке взора
твой малинового цвета.
Скажешь ты, тебе не впрок
головной убор твой красный,
только в толчее напрасной
твой незыблем завиток.
Чуждый тлению тоски
аромат ему дарован;
наважденьем коронован
ты забвенью вопреки.
17
Кто храм любви завершит?
Каждому своя колонна.
Смотрит весь мир удивленно,
как божок любви спешит
прострелить его ограду,
испуская с нами стон,
острой скорбью сокрушен:
нет с ней сладу!
18
Вода, бегущая от пламенной погони
на солнце и в тени,
забывчивая, ты хоть на моей ладони
повремени!
Прозрачный миг любви, неузнаванье,
трепещущая суть,
едва прибытье, слишком расставанье,
побудь чуть-чуть!
19
ЭРОС
I
Победа и подвох,
игральной слава клики,
как в прошлом Карл Великий,
царь, император, бог;
но ты при этом нищ,
могучий средь убогих,
очарователь многих
обличий и жилищ.
По-своему неплох,
подобие кумира,
ты в черной ткани вздох
с каймой из кашемира.
II
Лицо его с кипучими зрачками,
закроет ли отважная ладонь,
как это делалось веками,
чтобы смирить неистовый огонь?
С ним сблизившись, мы друг без друга стынем.
Он любящим сулит смертельный гнет,
бог варварский, приверженный пустыням,
где хищная к нему пантера льнет.
Со всей своею свитой в нас бросаясь,
он затевает фейерверк;
от западни губительной спасаясь,
приманки наши он отверг.
III
Под сенью виноградных лоз некстати
угадан чуть ли не урод:
мужицкий облик дикого дитяти,
античный выщербленный рот...
Гроздь перед ним как будто бы томима
созревшим гнетом сладостных примет;
идет обманчивое лето мимо,
и страхом кто-нибудь задет.
Произрастая пышной заготовкой,
его улыбка впрыснута плодам;
он убаюкан собственной уловкой,
крадущейся по собственным следам.
IV
Для равновесья мир беспутный слишком дробен,
но, бог-завистник, ты один способен
наш взвесить грех;
толчешь сердца, перемешав, связуешь,
одно большое сердце образуешь,
чтобы из всех
и впредь оно росло; а ты высокомерен,
уста прокляв, лишь в сливе ты уверен;
тебе не жаль
его и нас ввергать в мучительную даль,
где мы великого отсутствия деталь.
20
Доволен ли наш бог
минутою особой,
когда своею пробой
застигнет нас врасплох?
Согласны мы подчас:
он хищный и живучий;
и мы, как нас не мучай,
дивимся: бог при нас.
21
В многообразных встречах
каждый случаю рад,
в преемниках и в предтечах
распознавая лад.
Встревоженно ждут итога
невыслушанные умы;
и сад, и дорога
все это мы.
22
Мой ангел насторожен,
молчит, меня не тревожа;
но был бы он отражен
эмалью, что из Лиможа.
Цвета для ангельских глаз:
красный, зеленый, родная
безбрежная синь для нас:
тем лучше, если земная.
23
Пусть папа в конце поста,
чужд мирским интересам,
пусть его жизнь чиста,
он может встречаться с бесом.
На Тибре тот же мотив:
как водится для затравки,
преумножая ставки,
играют супротив.
Как мне сказал Роден
(мы в Шартре поезда ждали),
от слишком чистых стен