— Что ж, возможно, я так и поступлю. Мне приятно вызывать восхищение.

— В Париже множество борделей, где мужчины восхищались бы твоими физическими достоинствами, если ты это имеешь в виду.

— Фу, Стефан, как грубо! Быть актрисой и проституткой — совсем не одно и то же.

— Не вижу особой разницы, — холодно возразил он. — Хочешь быть графиней де ла Рош — прекрасно, актрисой — ладно, но совместить это невозможно. Запомни: если ты уйдешь от меня, Александра останется со мной.

Это моя страна, и у меня есть связи.

— Но ты совершенно равнодушен к Александре, потому что мечтал о сыне и только ради этого женился на мне!

— Это не единственная причина, однако верно: мне необходимо иметь сына. Тебе, американке, этого не понять. Ты постоянно твердишь о преимуществах двадцатого века, а я ощущаю связь с прошедшими веками.

Предшествующие эпохи гораздо ярче и привлекательнее, чем эта. Все они — часть моего наследия, и мой долг — передать все это своему сыну. Дашь ли ты мне сына?

— Не знаю, Стефан. Я должна подумать. Твои слова задели меня. Да, я американка. И живу в этом веке. Если мы останемся вместе, тебе придется проявить большую гибкость. Не все твои друзья такие, как ты… даже титулованные. Тебе придется отступить от своих жестких принципов.

— Возможно, я слишком строг, — признался Стефан. — Мой отец проявлял полное равнодушие к своему долгу и этим дискредитировал наше имя. В детстве я очень страдал от этого. Боюсь, тебе приходится расплачиваться за его грехи. Я постараюсь проявлять большую терпимость, но актриса не может быть моей женой. Обещай мне…

— Я обещала тебе это раньше… но теперь поняла, что безделье не по мне. Благотворительная деятельность меня не волнует. Я должна заняться тем, что мне интересно, и я найду такое занятие.

Каннский кинофестиваль состоялся в начале мая, а пять недель спустя Лидия и Стефан были в Нью-Йорке.

Именно в это время Джуно окончила Йельский университет. Стефан отбыл на совещание на Уолл-стрит, а Лидия, родители Джуно и Алекс отправились на церемонию вручения дипломов в Нью-Хейвен. В тот вечер граф заказал для всех праздничный ужин в манхэттенском ресторане «Четыре времени года».

Когда они приехали, на столике возле бассейна, в самом центре зала, их уже ждала бутылка шампанского «Луи Редерс Кристал Розе» в серебряном ведерке со льдом. Пока их рассаживали, Стефан незаметно положил возле прибора Джуно коробочку в подарочной упаковке. Официант разлил шампанское, и Лидия предложила первый тост:

— За первую выпускницу Йельского университета из штата Нью-Мексико. Заявления подали многие, отобрали немногих, но еще меньше тех, кто выдержал до конца эту гонку. За Джуно Джонсон — супер-женщину и супер-друга!

— Полностью присоединяюсь, — сказал Алекс.

Они выпили.

— А это откуда? — удивилась Джуно, заметив коробочку.

— Наверное, от какого-нибудь влюбленного официанта, — усмехнулась Лидия.

— Судя по карточке, от каких-то иностранцев, графа и графини. Не могу разобрать имя.

— Ох уж эти мне иностранцы! — Лидия пожала плечами. — Посмотри, что внутри.

Джуно развязала ленточку.

— Боже, никак от Картье?! — воскликнула она.

— Не тяни, мы все умираем от любопытства, — поторопил дочь Холлис.

Джуно вынула из коробочки золотую брошь с изображением маленького бульдога, усыпанного сапфирами и бриллиантами.

— Какая прелесть! — восхитилась Джуно. — Я сохраню ее на всю жизнь.

— Четыре года проучилась в Йеле, — заметил Алекс, — но не усвоила ничего, кроме банальных фраз.

— Заткнись! — Джуно поцеловала Лидию и Стефана. — Спасибо. Она восхитительна.

Граф был в хорошем настроении, ибо только что заключил выгодную сделку с китайцами, сулившую ему миллионную прибыль.

— А как твоя пьеса, Алекс? Критики очень лестно отозвались о ней.

— Да, пьеса понравилась, но увы, это не гарантирует ей коммерческий успех в этом городе. Людей же, готовых рисковать, не так уж много. Поэтому мы закрылись на прошлой неделе.

— Шутишь! Неужели нам так и не удастся ее посмотреть? — огорчилась Лидия.

— Пока по ней не сделают фильм, — улыбнулся Алекс. — Я сейчас работаю над новой вещью, не для постановки на Бродвее, — пояснил он Холлису и Мэри. — Нью-йоркский театр — настоящий византийский лабиринт. В каждом из его направлений едва различимые нюансы.

— Если ты и впрямь сотворишь нечто неслыханное, может, удастся поставить в театре Санта-Фе, — заметил Холлис. — От Джуно мы только и слышим о твоих необычайных талантах.

— А как ты, Лидия? — спросила Мэри. — Собираешься сниматься в следующем фильме? Мы читали восторженные отзывы о твоей игре в статьях о Каннском кинофестивале.