– Ну, положим, что земля это такая же ваша, как и моя. Древлянин я по рождению, али по говору не признали?

– Что-то не разберем никак, – хмыкнул тот да топор свой поправил, чтоб плечо не тер.

– А баба? – вновь подал голос шустрый.

– Кому баба, а кому мужнина жена, – сказала Любава. – Я Микулы-огнищанина дочка. Слыхал про такого?

– Про Микулу слыхал. Даже видел однажды, а вот о дочке его…

– Это что же получается? – снова встрял старший. – Ты Любава, что ли?

– Ну, слава тебе, Даждьбоже! Хоть один про меня знает.

– Погоди, – почесал в затылке граничник. – Выходит, что ты Добрыне нашему женой доводишься?

– Выходит, что так, – сказал я.

– Понятно, – разулыбался отрок. – А ты тогда кто? – спросил он меня.

– Так ведь, – пожал я плечами, – я он и есть.

– Кто он-то?

– Добрын.

– Ой, не могу! – Шустрый паренек палицу из рук выронил, за живот схватился и залился громким смехом. – Ой, смотрите, люди добрые, как меня, горемычного, обмануть хотят! Ой, да что же у меня на лбу написано, что я дурачок непутевый?

– Чего это он разошелся? – спросил я старшего.

Тот в ответ на меня недоверчиво покосился и топор с плеча снял.

– А то, что брешешь ты, как кобель некормленый.

– С чего это вдруг?

– А с того. – Молодой глаза от слез утер, рукоять палицы носком подцепил, подкинул ее и поймал ловко. – Сдается мне, – сказал вдруг серьезно, – что вы лазутчики Полянские. Слазь с коня, а то сейчас я ему ноги переломаю.

– Животина-то тебе чем не угодила? – разозлился я.

– А тем, что она на своем хребте вражину носит! – сказал малый.

– Не враги мы, – спокойно сказала Любава. – Мы в Овруч едем. Добрыня с отцом повидаться хочет.

– И эта туда же, – сказал старший. – Ты-то хоть, мужнина жена, не встревай. Ты что? Думаешь, мы поверим, что это Добрыня?

– Да наш Добрыня ростом чуть пониже Святогора-хоробра будет, – поддержал его шустрый. – У него кулак, что твоя голова, а конь под ним такой, что как скакнет, так во-о-он там… за бором вмиг окажется. Он самого Змея одолел, а в Царь-городе с василисом сразился и паскудника этого побил. Нашенский он. Из рода Нискиничей! Ему сам князь Мал родителем! А ты его именем прикрыться захотел.

– Это откуда же ты такое выдумал? – спросил я.

– Так про это вся земля Древлянская гудом гудит. А на той седмице на торжище Баян про это бывальщину пел. Так пел, что ажник сердце зашлось…

– Теперь понятно, откуда у этих небылиц ноги растут, – ухмыльнулся я. – Наплел подгудошник с три короба, измыслил не рядышком, а вы, лопухи, уши развесили.

– Ты, гнида полянская, Баяна не тронь! – разозлился граничник, топором замахнулся. – Его сам Велес в маковку поцеловал! И не тебе, паскуднику, его хаять! А ну! Слазь с коня! Кому говорят!

– Эх, чтоб вас всех! – выругался я.

Не хотел я со своими в драку лезть, да, видимо, учить дураков придется. Тронул я коня чуть вперед, за ворот паренька шустрого подхватил, от земли оторвал. Тот от неожиданности палицу свою снова выронил. Затрепыхался, словно кутенок, руками-ногами дергает.

– Дивлянка! Дивлянка! – напарнику кричит. – Топором его! Топором супостата! Он меня, вражина, за шею захлестнул!

Смотрю, а Дивлян и вправду топором замахивается. Я паренька-то на него и пихнул. Покатились оба в калиновый куст, ругаются, барахтаются меж ветвей, а меня смех разобрал.

– Да, – говорю, – с такими воинами нелегко Святославу тягаться будет.

– Какие уж есть, – голос раздался, и из-за ствола соснового ратник вышел.

Этот и впрямь настоящим воином был. Доспех на нем справный, на голове шишак с брамицей, за спиной лук со стрелами, а на поясе меч висит.

– Что? – говорит. – Не признали тебя, Добрыня, сородичи?

– Никак не признали, – смеется Любава.

– Ну, здравы будьте, – поклонился нам воин.

– И тебе здоровья, Ярун, – соскочил я с коня да с товарищем старинным обнялся.

Тут и горе-граничники из куста выбрались. Уставились на нас, рты от удивления раскрыли. Стоят, глазами хлопают.

– Чего колодцы-то раззявили, не боитесь, что пыль налетит? – сказал им Ярун строго. – Эх, вы! Своих от чужих отличить не можете. И чему я вас только учил – ума не дам?

– Так ведь на нем кольчуга вязки полянской, и говорит он чудно, – стал оправдываться Дивлян.

– И вправду, Нискинич, – шустрый паренек как стоял, так на задницу и повалился. – Добрыня…

– Вставай, дурень, – Ярун ему говорит, – да палицу подними. Чего же она у тебя на земле-то валяется? Ты прости Оскола, княжич, – он ко мне повернулся. – Он у нас парень неплохой, только слегка с придурью.