* …Так и Ольга часто говорила: «Я познала Бога, сын мой, и радуюсь; если и ты познаешь – тоже станешь радоваться». Святослав же не внимал тому, говоря: «Как мне принять новую веру? А дружина моя станет насмехаться» (ПВЛ).

– Господь тебе судья.

– Перун мне защита. Эй, Волтан! Там сотник появился?!

Вот и мой черед пришел.

– Пришел Претич и Добрына привел, – поспешно отозвался гридень.

– Добрыня пусть сюда заходит, а сотник свободен! – распорядился каган.

– Пусть к тебе Боги будут милостивы, – шепнул мне Претич и дружески по плечу хлопнул. – Ступай.

– Защити, Даждьбоже. Я поверху, а вы снизу, – чуть слышно прошептал я короткий заговор и дверь толкнул.

За то время, что я в порубе просидел, почти ничего в Ольгиной светелке не изменилось, разве что в углу, прямо напротив входа, появилась деревянная доска с искусно намалеванным ликом христианского Бога, да перед ней, на тонкой золотой цепочке, повис замысловатый светильник. Сурово взирал на меня Иисус, точно в чем-то провинился я перед ним, и от взгляда этого отчего-то стало мне совсем тяжко.

– Проходи, боярин, – сказал Святослав. – Чего в дверях-то стрять?

Шагнул я вперед, дверь за собой притворил, встал перед княгиней и сыном ее, готовый любой приговор от них принять.

– Сесть не предлагаю, – сказала Ольга, – насиделся небось. Сколько мы не виделись?

– Второй год уж пошел, – ответил я.

– А ты ничего. Чистый, и не отощал совсем.

– Исправно меня Душегуб кормил, – сказал я. – Чего звали-то?

– Вот что мне, Добрыня, в тебе всегда нравилось, – подал голос каган, – так это то, что ты даже в трудный час себя блюдешь. Сразу видно, что не смерд ты и не холопского звания. Гордо смотришь, и страха во взгляде твоем нет.

– Свободными боги нас в этот мир выпускают, и после кончины нашей мы свободными к ним в Ирий возвращаемся, – пожал я плечами недоуменно. – Разве под силу людям у нас этот дар Божий отнять? Так чего же, скажи, каган, мне страшиться?

– Хорошо сказал, – улыбнулся Святослав и на мать посмотрел.

– Мы не боги, – сказала Ольга, – хоть порой и забываем об этом. Ты свободен, Добрыня, и я прощения прошу за то, что в застенке тебе пришлось так долго маяться.

В тот миг я был готов к чему угодно – к унижению обидному, к пыткам изуверским, к смерти жестокой – а такого совсем не ожидал. Поразило меня извинение княгини Киевской похлеще стрелы Перуновой. Стоял посреди светелки и не знал, что дальше-то делать.

– Чего молчишь, Добрыня? – спросил каган. – Или не рад?

– Рад, конечно, – говорю. – Но если вы ждете, что я от радости вам в ноги кинусь, то не дождетесь вы этого.

– Мы и не ждем, – сказала Ольга.

– А сестра моя? – взглянул я, владетелей киевских. – С ней что будет?

– Ты у нее сам спроси. – Княгиня в ладоши трижды хлопнула: – Малуша! Иди с братом повидайся.

И тотчас из опочивальни Ольгиной сестра выскочила да на грудь мне кинулась.

– Добрынюшка, – запричитала, – как же хорошо, что живой ты и здоровый.

– С тобой-то как, Малушенька?

– Со мной все хорошо, и матушка княгиня не сердится боле.

– И Любава тебя на подворье ждет, – добавила Ольга. – Я ей виру за неудобства выплатить велела. Мехов, орехов и жемчуга заморского послала. Знаю, что невелика плата, но надеюсь, что поймет она, почему мне пришлось ей муку причинить. Ты ей от меня кланяйся, и… нет, ничего не говори. Я сама при встрече перед ней повинюсь. Может, простит она подругу нерадивую.

– А для тебя, – сказал каган, – конюх Кветан лучшего жеребца из княжеской конюшни выбрал, а ковали новую кольчугу связали да доспех сладили.

– Значит, немилость свою вы, – взглянул я на Ольгу со Святославом, – на ласку сменили?

– Как хочешь, так и понимай, – выдержала княгиня мой взгляд.

– И теперь мы с Малушей в поступках своих свободны?

– Вольному – воля, – кивнул Святослав.

– Собирайся, сестренка, – сказал я Малуше. – Мы к батюшке нашему из Киева немедля отправляемся.

– Погоди, брат, – отстранилась она от меня. – Никуда я ехать не намерена.

– Как так? – растерялся я.

– Это мы с тобой потом поговорим, – тихо сказала сестренка, быстро бросила взгляд на Святослава и потупила глаза. – Ты батюшке кланяйся и скажи, что мне в Киеве принуждения никакого не чинят. Пусть не страшится за меня, – поклонилась мне до земли, вздохнула и в сторонку отошла.

– Как знаешь, сестрица, – ответил я поклоном на поклон. – И батюшке привет твой передам.

– И еще, Добрын, – сказала Ольга. – Малу Нискиничу, князю Древлянскому, слово от меня отвези.

Я чуть на месте от такого не подпрыгнул. Княгиня батюшку по званию именовала, словно признала она его право на людей Даждьбоговых.

– Скажи ему, – продолжала она, – что к Припяти Свенельд дружину свою и русь наемную подвел, передай, что Святослав к Ирпеню войско направляет, а с заката союзник наш, Регволод Полоцкий, выступить обещался. Уж больно Регволоду хочется ятвигов под свою опеку взять. Скажи, что не хотим мы крови Древлянской. Пусть Мал Нискинич глупость свою в сторонку отставит да о старом договоре вспомнит. Не Святослав ему, а он кагану стремя целовал. Я поблажку ему дала, так и забрать могу. И Прага мне в том защитницей будет*.