Княгиня (несколько обиженным тоном). Я никогда себя особенно хорошей хозяйкой и не считала!

Князь Платон (Кадушке). Поди, вели подавать лошадей и сам одевайся!

Шут уходит.

Князь Платон (жене). Ну, я желаю сказать несколько слов с братом наедине, а потом прошусь и с тобой, может быть, последним поцелуем в жизни.

Княгиня (вставая). Почему же последним?

Князь Платон. А потому, что на войне, говорят, прежде всех чинов и крестов надобно чаять смерти!

Княгиня уходит.

Князь Платон и князь Сергей.

Князь Платон. Так-то, братик, хоть мы с тобой и различествуем во многом: я уж стар, а ты еще в поре, я человек военный, служивый, ты светский, придворный; но все-таки полагаю, мы не по названью одному братья, по крайности в моей душе, кроме пожелания тебе всякого добра, счастья и радостей, ничего другого не было.

Князь Сергей. Точно так же, братец, и я разделяю сие чувство с присовокуплением уважения, которое всегда питал к вам.

Князь Платон. Бог с ним, с уважением!.. Любви твоей я паче всего желал бы, и теперь хочу открыть тебе самые сокровенные мои помыслы. Господь бог, кажется, всем меня благословил: богатством, знатностью, чинами, царскою милостью, - а меж тем душа моя болит.

Князь Сергей. Ничего такого, братец, я не вижу в вашей жизни, что могло бы вас огорчать.

Князь Платон. Огорчает меня моя молодая жена...

Князь Сергей взглядывает с удивлением на брата.

(Продолжает.) Сколько я прельщен ее красотою и молодостью, сказать того не могу; но и опечален тоже. Каждоминутно, не успокаиваясь даже во сне, я ее ревную ко всем, кажись, и к каждому!

Князь Сергей (потупляясь). А к этому вы имеете еще менее каких-либо оказий.

Князь Платон. Сам не ведаю того... Посмотри, однако, что выходит: из какой несладкой жизни взял я ее - бедная дворяночка, отец пьяница, буян!.. Окружил я ее почестями, довольством, а между тем все словно бы она печалится, о чем-то грустит; сидит по целым часам, слова не промолвит; окликнешь ее, встрепенется точно со сна.

Князь Сергей. Она, сколько мне кажется, от природы такого меланхолического характера...

Князь Платон. Нет. В девушках она была резвунья и шалунья. Но как бы то ни было, того уж не воротишь, по крайности, когда я около нее, я знал, что она не изменит мне, она трепещет моей ревности, но теперь я уезжаю!.. Положим, что опасность эта только во мнении моем существует, тем не менее она мучит меня, как бы на самом деле была... Чем я предотвращу ее, какие приму против нее меры?

Князь Сергей (с усмешкою). Ceinture de virginite [1] вы, может быть, желали бы иметь.

Князь Платон. Да я и тем не успокоился бы!.. Душа моя в этом случае ненасытима, я хочу, чтобы она и мыслей своих никому другому не отдавала!.. Средство теперь одно: останься ты вместо меня стражем, наблюдай за ней, и если в полусловах ее, в мине, в улыбке заметишь что-либо подозрительное, сейчас же пиши мне: я брошу все и прискачу сюда.

Князь Сергей. Вы, братец, даете мне поручение... как это сказать по-русски... tres embarassant [2] . Есть восточная басня, что один из персидских шахов, когда имел гнев на кого-либо из своих придворных, он сейчас же заставлял его стеречь верность одной из жен своих, а потом всегда находил, что тот не усматривал, и он казнил его за то.

Князь Платон (обеспокоенным уже голосом). И ты поэтому не надеешься усмотреть?

Князь Сергей. Au contraire [3] ; я наперед уверен, что образ поведения Настасьи Петровны спасет меня от всякого нарекания с вашей стороны.

Князь Платон. Дай-ка бог твоими устами пить мед, но, впрочем, погоди, постой, открывать тебе, так уж открывать все. Есть тут у меня через реку сосед, молодой гатчинский офицерик - Рыков, так себе, из худородных... Только ты знаешь, как государь не любит, чтобы гатчинцы ездили в отпуск, а этот малый каждый год месяца по два пребывает здесь, всячески втирается ко мне в дом, юлит передо мной, перед прислугой даже...

Князь Сергей (потупляясь и как бы скрывая свои мысли). Mais... je trouve cela fort naturel [4] , что молодой офицерик ищет чести быть принятым в вашем доме.

Князь Платон. Положим, так; но выслушай ты меня дальше: когда получено было мое назначение, но не решено еще было, что княгиня останется здесь, он вдруг является ко мне и просится в адъютанты; брать мне его никакой стати не было, но, чтобы повыведать его, говорю: "Хорошо!" Малый наш расцвел, как маков цвет; потом, когда слух прошел, что я еду один, он вдруг пишет мне письмо, благодарит, что я изъявил согласие на принятие его к себе на службу, но что он, по домашним обстоятельствам, воспользоваться сим не может.