Наконец Фина повернулась, глаза были сухими.

— Помнишь ту ночь в ванной? — плюнула, повернулась и стремглав бросилась к самолету.

— Вот задница! — сказал он. — Они бы достали тебя рано или поздно. — Но остался стоять — неподвижный, словно вещь.

— Мне удалось, — вскоре произнес он. — Мне. — Считая шлемилей пассивными, он не помнил за собой подобных признаний. — Эх, парень. — Плюс позволил ускользнуть Эстер, плюс на нем теперь висит Рэйчел, плюс что еще случится с Паолой. Для спящего в одиночестве молодого человека проблем с женщинами у Профейна было больше, чем у любого из его знакомых.

Он поплелся назад к Рэйчел. Беспорядки прекратились. За спиной завертелись пропеллеры, самолет тронулся, развернулся, оторвался от земли и улетел. Профейн не стал провожать его взглядом.

Презрев лифт, патрульный Йонеш и постовой Тен Эйк одолели два пролета величественной лестницы и нога в ногу пошли по площадке к квартире Винсома. Несколько репортеров из бульварных газет воспользовались лифтом и перехватили их на полпути. Шум из квартиры Винсома был слышен на Риверсайд-драйв.

— Никогда не знаешь, что подсунут в Белльвью, — сказал Йонеш. Они с помощником не пропускали ни одной телепрограммы «Драгнет». У них выработались каменное выражение лица, несинкопированный ритм речи, монотонный голос. Один был высоким и худощавым, другой — низеньким и толстым. Они шли в ногу.

— Я говорил с доктором, — сказал Тен Эйк. — Молодой парень по фамилии Готтшалк. У Винсома было, что рассказать.

— Сейчас увидим.

Перед дверью Йонеш и Тен Эйк вежливо подождали, пока один из фотографов проверял вспышку. Было слышно, как внутри радостно взвизгнула девушка.

— Дела, — сказал репортер.

Полицейские постучали.

— Заходите, заходите! — раздались подвыпившие голоса.

— Это полиция, мэм.

— Ненавижу легавых, — рявкнул кто-то. Тен Эйк пнул ногой оказавшуюся незапертой дверь. Тела внутри расступились, и Мафия с Харизмой и Фу, игравшие в "музыкальные одеяла", оказались в прямой видимости фотографа. "Зап!" — сработал фотоаппарат.

— Черт! — сказал фотограф. — Это мы не сможем отпечатать. — Тен Эйк протиснулся к Мафии.

— Все в порядке, мэм.

— Не хотите ли поиграть? — ее голос звучал истерично.

Полицейский, улыбаясь, стерпел. — Мы говорили с вашим мужем.

— Вам лучше пройти с нами, — сказал другой полицейский.

— Думаю, Эл прав, мэм. — Время от времени комнату освещали молнии вспышек.

Тен Эйк помахал ордером.

— Вы арестованы, ребята, — сказал он. Йонешу: — Позвони лейтенанту, Стив.

— По какому обвинению? — закричали присутствующие.

Тен Эйк обладал неплохой выдержкой. Он выждал несколько сердцебиений.

— Вполне сгодится нарушение общественного порядка.

Быть может, единственным обществом, покой которого в тот вечер остался ненарушенным, были Макклинтик с Паолой. Маленький «Триумф» несся вдоль Гудзона, прохладный ветер уносил остатки Нуэва-Йорка, набившегося им в ноздри, уши и рты.

Паола говорила все как есть, и Маклинтик оставался спокойным. Пока она рассказывала о себе, Стенсиле, Фаусто, пока рисовала исполненные тоской образы Мальты, до Макклинтика стало доходить, что выбраться из равнодушно-сумасшедшего чик-чока можно лишь с помощью медленной, тяжелой и обескураживающей работы. Люби, не раскрывая рта, помогай, не надрывая задницу, и не кричи об этом на каждом перекрестке — будь спокоен, но не равнодушен. Примени он хоть чуточку здравого смысла, эта идея не заставила бы себя долго ждать. Она не стала откровением, просто признание некоторых вещей порой требует времени.

— Да, — сказал он позже, когда они въезжали в Беркширс. — Знаешь, Паола, все это время я играл глупую мелодию. Мистер Жир, собственной персоной, — это я. Ленивый и уповающий на чудодейственное средство, способное исцелить этот город, исцелить меня. Его нет и никогда не будет. Никто не спустится с неба и не приведет в порядок Руни с его женой, Алабаму, Южную Африку, нас или Россию. Нет магических слов. Даже у "я вас люблю" не хватит магической силы. Представь себе Эйзенхауэра, говорящего это Маленкову с Хрущевым. Ха-ха.

— Будь спокоен, но не равнодушен, — вымолвил он. Они проехали мимо раздавленного скунса. Запах преследовал их несколько миль. — Если бы моя мать была жива, я попросил бы ее вышить эти слова на салфетке.

— Ты ведь знаешь, — начала она, — что мне нужно…

— Возвратиться домой, конечно. Но неделя еще не кончилась. Не переживай так, девочка.

— Не могу. Я всегда волнуюсь.

— Мы будем держаться подальше от музыкантов, — только и сказал Макклинтик. Знал ли он об всем, что ей пришлось пережить?