Все подняли правую руку и кто говорил кратко: "Клянусь!", а кто добавлял: "Если я присягну искренне, то пусть удостоюсь того, чего желаю, если же солгал, да постигнет меня неудача", или еще несколько слов. Кое-кто, выйдя из рядов, присягал у самого алтаря, дотрагиваясь рукой до теплого, окровавленного камня.

С мальчиками дело обстояло сложнее. Вначале их вызывали по имени, потом вызывался тот, кто за него произносил слова клятвы; он представлялся богам и наконец, возложив длань на голову юного атлета, возглашал, что собственной жизнью и счастьем отвечает за поступки своего подопечного.

В заключение происходила присяга элленодиков. Очистившись жертвенной кровью (для чего присягающие прикасались к внутренностям кабана), они поочередно повторяли слова, которые произносил председатель Совета: они будут судить по законам бога и по совести, никакие причины не вынудят их прибегнуть к обману, они не поддадутся уговорам, угрозам, подкупу, а мотивы своих решений сохранят в абсолютной тайне.

Подбросили дров, и быстрый огонь поглотил остатки жертвы. Распластанного в луже крови кабана следовало убрать. Мясо жертвенного животного считалось неприкосновенным. Слуги жрецов подняли его и понесли к Алфею, чтобы тот отдал его морю - непроницаемой вечности. Две лагерные собаки по кровавым следам ринулись в воду и подхватили тушу, застрявшую в ветвях старого мирта, нависшего над рекой.

По всем дорожкам Священной рощи люди спешили к стадиону, хотя состязания мальчиков начинались только после полудня. Насыпь, отделяющая беговую дорожку от ипподрома, уже заполнилась, к восточному краю, где стадион переходил в прибрежную равнину, стаскивали скамьи, табуретки, складные стулья. Оживленнее всею было у горы Крона. Люди карабкались вверх, как в день потопа. Ноги скользили по склону, покрытому хвоей, некоторые срывались, сбивая стоящих ниже. Цеплялись за ветки, которые с треском обламывались. Те, кому удавалось влезть на деревья, весело покрикивали, пребывая в безопасности и в тени.

Тень ценилась превыше всего. Стояла жара, парфений, это самый разгар лета. Из всех времен года он наименее подходил для сосредоточения громадной толпы на зрелищах, длящихся целый день. Но такой порядок с древних времен диктовался сельским укладом жизни. Сбор урожая закончился, зерно смолочено и засыпано в амбары. До середины сентября, когда на небе появится Дионис, который в своей звездной колеснице двинется на сбор фруктов, вина и масел, человеку не о чем беспокоиться.

Суровый обычай запрещал прикрывать головы шляпой или еще чем-нибудь. Но у всех на головах виднелись венки, а некоторые из цветов и листьев сплели что-то вроде чепцов, защищаясь от палящих лучей солнца.

Неровный склон опирался на террасу, нисходящую к Альтису девятью ступенями. На них располагались небольшие постройки, напоминающие святилища, их фасады с колоннами, обращенными к югу, показывали, что они не жилища богов. Это были сокровищницы, в которых хранили ценнейшую жертвенную утварь. Надписи на архитравах указывали их принадлежность - Гела, Метапонт, Византий, Сикион, Самос, Эпидамн, - на столь крохотном пространстве отражая в сжатом виде бескрайнюю широту греческого мира; на одном был означен город Сибарис, уже несколько десятилетий лежащий в развалинах, а недавно возведенное хранилище сиракузцев, словно трофей, оповещало о победе над Карфагеном. Сокровищницы украшали яркие карнизы, цвели на солнце терракотовые пальметты [71] , желоба ощеривались звериными пастями; на мегарийском строении барельефы в тимпане [72] представляли Гигантомахию [73] , у киренцев нимфа Кирена сражалась со львом. Камень для этих стен был доставлен из родных сторон, многие детали целиком изготовлялись там, олицетворяя отчую землю, зримый знак союза с олимпийским богом.

Постепенно места в сокровищницах стали заполняться. На эти великолепные ложи могли претендовать только представители государств, чьей собственностью они являлись. В тех случаях, когда закон утратил силу или вопрос казался спорным, все определялось решением Совета. Вступали в действие и разного рода обязанности гостеприимства, которые здесь выражались в виде поклонов, учтивых жестов, слов, напоминающих о родстве племен, колоний, героев.

У власти и богатства движения были неторопливыми, шаги тяжелыми, будто ноги облачены в сандалии из золота, пышные плащи лишали руки свободы, не сходившая с уст улыбка создавала видимость доверительности и искренности. Толпа с горы взирала на этих людей, словно на актеров из первых сцен драмы: случайные, бесстрастные встречи на фоне хора, воспевающего любовь и справедливость. Зрелище действительно казалось достойным восхищения, когда известны были их подлинные взаимоотношения и все знали, насколько один поглощен мыслью ниспровергнуть другого, догадывались, например, что для Гиерона солнце утратило бы свой блеск, узнай он, что старому Ферону из Акраганта не суждено умереть в нищете и унижении. Однако Гиерон с улыбкой на болезненном лице шел в компании Ферона и его сына Фрасидая, между этими двумя отравленными стилетами, проводил их в сокровищницу Гелы, а возвращаясь, приветствовал вельмож из Селикунта, которых предпочел бы увидеть в оковах.

Снизу по ступеням поднимались все новые и новые группы, без суеты и толчеи. Это были люди, которым мир представлялся даже слишком просторным. Дорогу им прокладывали суда, плывущие под их флагами, склады, выстроенные в портах, тысячи невольников с их полей, тот же, кто сам по себе не многое значил, опирался на мощь своего государства, и некоторые из архитеоров казались уподобившимися богине Кибеле [74] , что несет на голове корону, выполненную в виде башен города, покровительницей которого она являлась.

Но македонский царь скромно расположился на одной из самых нижних ступеней террасы. Когда его там увидели, по холму разнесся шепот одобрения. Для многих это послужило сигналом. Не уверенные в том, пригласят ли их в сокровищницы, сановники мелких государств с радостью заняли эти места, которые он превратил в почетные. Собирались члены Совета, жрецы и, обеспечив себе места, разговаривали стоя, ибо и так хватит времени ощутить неудобство шероховатых и узких камней. С террасы доносились призывы, произносились имена, овеянные уважением. Кто-то крикнул: "Пиндар!", и несколько сотен глаз устремились в направлении указующего перста, кое-кто успел заметить почтенного мужчину с красивой бородой, входящего в сокровищницу Гелы.