Шрифт:
Следовали повозки элленодиков, членов Совета, жрецов. Далее вели жертвенных животных, десятки быков, овец - на фоне идеальной белизны гекатомбы элейцев выделялся тучный черный баран, предназначенный для могилы Пелопса [55] . На особой повозке везли железную клетку, в которой спал кабан, отловленный в лесах Аркадии: кровью должна быть скреплена клятва участников состязаний. Шествие замыкали запоздавшие пилигримы и процессии самой Элиды.
Животных и повозки украсили зеленью, у каждого был на голове венок или пышный цветок. Среди всеобщего гомона выделился сильный голос одного из жрецов, в воцарившейся тишине старались разобрать произносимые им слова, наконец, со следующей строфы гимн подхватили все.
55 Мифический персонаж, сын царя Тантала, внук Зевса, изгнанный из родного города и приплывший в ту область Греции, которая по его имени была названа Пелопоннесом (землей Пелопса). Здесь путем преступления он женился на Гипподамии, дочери царя Писы Эномая, и воцарился в этом городе. Своими злодеяниями навлек на себя проклятие, продолжавшее тяготеть над его родом.
"Священная дорога" шла вдоль берега моря, отгороженного на первых десятках стадиев холмами. Наконец они расступились, открывая с запада песчаное побережье. Несколько речушек пересекали дорогу, из-за того что не было мостов, она сворачивала к высохшим руслам; повозки со скрипом застучали по камням. Единственный мост был перекинут над рекой, сжатой высокими берегами. Это был Иардан, хранящий в своем названии воспоминание о финикийцах, увековеченный в нескольких строчках Гомера, повествующих о борьбе Нестора с аркадийцами.
Солнце опустилось в море, когда процессия остановилась у истоков Пиера.
Из густых зарослей выбивалась узенькая струйка и стадием ниже терялась в песках. Тонкая эта нить утверждалась в народной памяти как давняя граница между Элидой и Писой, на той стороне лежал священный край - Олимпия. Все сошли с повозок, один из жрецов взял из рук служки пронзительно визжащего месячного поросенка. Держа его за уши, жрец глубоким сечением ножа располосовал ему горло. Струя крови брызнула на хитон, остальная сбежала в источник, переливаясь в темной воде, как отблеск лучей заходящего солнца. Все по очереди опускали руки в ручеек, кропили одежды, свершая обряд очищения.
Переночевали в расположенных неподалеку Летринах. Местечко, живущее за счет пилигримов, являло собой единый постоялый двор, где каждый нашел постель и кружку превосходного вина.
С рассветом двинулись дальше, около полудня среди холмов вынырнул Диспонт, глядящий в широкий поток Алфея. Река текла по самой середине огромного русла, распадаясь и извиваясь среди мелей и островков, обнажившихся в результате летнего спада воды. Сюда еще поднимались суда от самого устья, дороги с юга, из Трифилии и Мессении стекались к переправе, здесь окликали паромщиков. Но процессия обогнула этот шум, придерживаясь правого берега; ее снова скрыли холмы, но неожиданно она появилась перед толпой, раскинувшей лагерь в Олимпийской долине.
Их приветствовали громкими криками, элленодики выступали впереди процессии, чтобы своей пурпурной одеждой раздвинуть толпу. Атлетов поставили в середине кортежа, оберегая их от назойливо-любопытной людской массы. Некоторых тем не менее узнавали, и земляки выкрикивали их имена. Лошади пугались, вставали па дыбы, почетные граждане сошли с повозок, рабдухи помогли слугам отвести животных в конюшни. Группа афинян подхватила на руки царя Александра и понесла его в лагерь.
Атлетов тем временем направили в Альтис [56] , заперев за ними ворота. Гисмон, оставшийся с ними, пояснял, где находятся бараки, приготовленные для ночлега. Никто не слушал его, казалось, торжественный шум Священной рощи сделал их невосприимчивыми к человеческому голосу. Сотион стоял в первом ряду, поглядывал на деревья с изумлением. Тропинка, бежавшая у него из-под ног, через несколько шагов терялась, словно в лесу. Гисмон понял причину его удивления.
56 В элейском наречии - роща; так назывался священный округ Олимпии, где находились храмы, алтари, статуи богов.
– Стадион на той стороне, - пояснил он.
– Дракон вас проведет.
Они направились туда, растянувшись цепочкой.
Серебристые тополя своими стройными стволами возносили кверху широкие кроны, в шелесте их листьев оливковые деревья хранили мудрое молчание. Птицы отзывались из зарослей. Кое-где в зелени мелькал свежевыбеленный алтарь. Внезапно деревья расступились, посреди небольшой поляны виднелся холм, с несколькими соснами на верхушке. Низкая ограда окружала его. Перед ними был могильник Пелопса.
Разглядывая этот зеленый горб, сглаженный дождями и бурями столетий, они вступили в суровую атмосферу мифа.
Казалось, они видят царя Эномая, с черной бородой, с тяжелым взором из-под нависших бровей, который, опершись на копье, всматривается в облако пыли на дороге. Рядом с ним - Гипподамия, его красавица дочь, светлые волосы ниспадают ей на спину, рукой она хватается за сердце и дрожит, слыша приближающийся топот. Снова какой-то юноша едет добиваться ее руки. Вот он прибыл, здоровается с царем. Волосы цвета воронова крыла вьются локонами, обрамляя смуглое лицо. Это Пелопс. Море принесло его из далекой Лидии. Царь Эномаи говорит : "Победишь в состязаниях, получишь дочь. В противном случае я прикончу тебя вот этим копьем. До тебя уже было тринадцать претендентов, все они покоятся в земле". Оба запрягают лошадей, садятся, мчатся вперед, только ветер свистит. В знойной, светлой, расплывающейся дали слышен крик. Гипподамия закрывает глаза. Чьи-то руки на ее волосах, смуглая физиономия лидийца склоняется к ее лицу. Слуги извлекают труп царя из разбитой колесницы...
– Страшные состязания, должно быть, были в те времена, - отозвался Телесикрат.
– Мчались через поля и рвы. Пожалуй, и ипподрома не существовало.
– Какой там ипподром!
– сказал Иккос.
– Первые игры, кажется, устроил именно Пелопс на похоронах Эномая.
– А я слышал от элейцев, - вставил Эфармост, - будто Зевс бился здесь с Кроном за господство над миром. Они боролись просто как кулачные бойцы. Зевс положил отца одним броском, потом устроил игры, на которых Аполлон обогнал Гермеса в беге.