Правила так называемой вольной борьбы, которая ведется до момента падения, при этом не соблюдались, борцы и после падения продолжали кататься по земле, бывали минуты, когда площадка бурлила от обилия тел, и лишь слышался шум сдавленного дыхания. Иногда доносился отрывистый смех - словно крылатая птица-юность вырывалась из плена мускулов.

Два "стража закона", появления которых никто не заметил, стояли у калитки. Опершись на длинные палки, седые, белые и абсолютно неподвижные, они напоминали надгробные изваяния. Не помня имен, не различая черт этих юных лиц, которые время от времени возникали из массы борющихся тел наподобие знойных светил, они видели в них давние олимпиады, великолепные четырехлетия, устремляясь во времени все выше и выше, обрываясь на головокружительном взлете собственной молодости. И тогда, глубоко вздохнув, втягивали в легкие едкий запах пота, казавшийся им более освежающим, чем дыхание моря.

Гисмон взглянул на небо, уже угасавшее в зареве заката, и хлопнул в ладоши. Площадка закипела, в тучах песка возникли человеческие фигуры, словно бы появившиеся в день сотворения мира.

Все сбежались к колодцу по другую сторону тетрайона, в особом дворе. Скребок плоским, продолговатым, тупым серпом снимал слои песка, который впитался в натертую маслом кожу. Патайк, не переставая, черпал воду, всем телом перегибаясь через край колодца. Полные ведра передавали из рук в руки, холодная струя светлым всплеском ударяла о чью-нибудь грудь, спину. Мылись губками, некоторые пользовались нитроном, луговой солью. Тренеры растирали мальчиков жесткими полотенцами, некоторые прямо из-под водяных струй стремглав летели вперед, чтобы обсохнуть на свежем воздухе.

Колодец постепенно опустел, атлеты отправились ужинать. На земле поблескивали грязные лужи, и в сгущающемся мраке под звездами сновали старухи, собирая жирную смесь пыли, масла и пота, они изготовляли из нее мазь, укрепляющую кости слабых детей. Наконец и они исчезли, невольники заперли ворота с улицы Молчания и со стороны рынка, возле кенотафа [20] Ахилла.

Гимнасий все больше заселялся. Каждый день появлялись все новые и новые молодые люди, они выходили из дома элленодиков, огибали спортивные площадки и исчезали в жилых помещениях. Ранее прибывшие старались определить, откуда появились новички, а те, кто стоял поблизости, просто спрашивали их, ответы каждый раз расширяли известные границы, звучали имена прославленных городов, лежащих вдоль дороги, по которой проехал спондофор, захолустные общины откликались глухо, при некоторых названиях в головах возникала путаница, роза ветров кружилась, ни в одной из сторон света не находя опоры, отдаленные же колонии заявляли о себе гордым всплеском волн, бьющихся о берега мифов.

Прибывшие торопились сложить свои вещи и быстрее оказаться на спортивной площадке. Спортсмены из Акарнании, Этолии, Эпира вечно забывали сбросить дорожную обувь, оставлявшую на песке глубокие следы от гвоздей. Некоторые с трудом расставались с хитоном и, наконец сбросив его, все же оставляли набедренную повязку.

В них легко угадывались атлеты из пограничных общин, где греческие обычаи смешивались с варварскими суевериями. Наиболее упрямыми были ионийцы из Малой Азии, соседствующей с Востоком. Элленодикам оставалось пожимать плечами. Абсолютная нагота обязывала только в Олимпии. На пятнадцатой Олимпиаде, два с половиной столетия назад, Орсипп во время бега потерял набедренную повязку и нагой завоевал венок победителя. То, что произошло случайно, стало законом.

Все остальные проявляли меньшую, чем элленодики, терпимость. Особенно спартанцы и кое-кто из дорийцев, которые, наследуя многое, утратили всякий стыд, а теперь высмеивали застенчивых, обзывали их персами. Несколько мальчиков готовы были расплакаться, упорствуя в своем ребяческом упрямстве. На них перестали обращать внимание, и никто не заметил, когда исчезла последняя набедренная повязка.

Нередко каким-нибудь курьезом кто-либо из прибывших нарушал распорядок тренировок. Невольник-негр, сопровождавший одного атлета из Кирены, собрал вокруг себя целую толпу. Ему запретили появляться в гимнасии, поэтому он целыми днями сидел в комнате своего господина и пел. Собственно, это не было пение: боясь повышать голос, он "напевал" сквозь сжатые губы, и в минуты тишины раздавалось пронзительное жужжание, словно бы какое-то большое насекомое билось в тенетах. Через неделю киренейца перевели на жительство в город.

Его звали Телесикрат. Он записался участвовать в вооруженном беге, делая это назло природе, которая его приземистую, с широкими плечами фигуру явно предназначала для борьбы. Из его слов следовало, что в своем выборе он руководствовался не физическими данными, а историей собственного рода. Один из его предков, Алексидам, выиграв состязание в беге, завоевал руку ливийской принцессы.

– Это произошло в городе Ирасе, - рассказывал он.
– Царь Антай устроил состязания в беге, обещая победителю руку своей дочери. Принцесса появилась на финише. В свадебном наряде, с венком на голове, она стояла на открытом месте, на расстоянии двух стадиев. В беге участвовало около двух десятков молодых людей, все из хороших семей, друзья царя. Мой прадед победил. Он опередил всех на несколько шагов, схватил девушку за плечи, словно она была финишным столбом, и закружился с ней. Клянусь Аммоном!

Сотион выведал у него дополнительные подробности, которые всех развеселили. Сотион был бесподобен своей серьезностью и любопытством, при каждом слове он повторял: "Клянусь Зевсом!", "Неслыханно! Поразительно!" - и похлопывал киренца по спине, а когда тот все выложил, украдкой потирая покрасневшую лопатку, Сотион изрек:

– Стыдись! Кто же свою прабабку заставляет танцевать?

– Ты говоришь: прабабка, ведь тогда она была самой красивой девушкой Ливии.

– Ливии? Почему же ты сразу не сказал об этом?

Телесикрат оцепенел от подобной наглости.

– Они потешаются надо мной, - признался он вечером негру-слуге.

– Наверное, не знают, как богат твой отец.

Назавтра Телесикрат первым появился на спортивной площадке и, едва атлеты собрались, начал рассказывать, как много у старого Карнеада полей, фруктовых садов, виноградников, рабов, скота, судов. Когда он дошел до зернохранилищ, Сотион воскликнул:

– Остановись, иначе, клянусь Гераклом, ты всех нас засыплешь и удушишь!