"Старожилы" посмеивались, наблюдая, с каким отчаянием "новички" переносят суровость олимпийских предписаний. У них эти минуты давно были позади, когда казалось, что они ничего не знают, ничего не умеют, будто впервые в жизни попали на стадион, а к концу тренировки цепенели, не слыша команд, свист розги лишь усиливал испуг.

Грил, пробежав в своей четверке, едва переводил дух, но был полон восхищения.

– Клянусь Афиной, - прошептал он, - это отличная выучка. У нас после войны не осталось порядочных гимнасиев.

– А говорят, в Афинах самые прекрасные учителя?
– тоже шепотом спросил Содам.

– Лучше скажи: были. Все перебрались в Эгину, где платят полновесным золотом. Видишь Мелесия, который массирует своего мальчишку? Еще год назад он был в Афинах.

Они замолчали, услышав голос Гисмона. Элленодик отчитывал кого-то из бегунов. Говорил, что одной быстроты недостаточно. Животные наделены ею в большей степени, никто, вероятно, не сможет сравниться с оленем. Но лишь человеку под силу превратить бег в искусство. И если в любой момент бегущего внезапно обратят в камень, он должен застыть в красивой позе с не искаженным гримасой лицом.

До полудня отрабатывали некоторые виды бега на длинные дистанции. Невольники убрали столбы и планки и водрузили посредине каменный цоколь, его надо было обежать. Было семь и двенадцать забегов. Мальчики в них не участвовали, некоторые из мужчин также, сославшись на переутомление.

В беге на длинную дистанцию отличился Ерготель. Содам удивился.

– Ты сказал, что прибыл из Гимеры. Клянусь, я впервые встречаю сицилийца - великолепного бегуна.

– Гражданином Гимеры я стал недавно. Моя родина - Крит.

– Это и видно, - заявил Содам.
– Лучшие бегуны рождаются на вашем острове.

Многие заинтересовались, что же заставило Ерготеля покинуть родину? Говорил он об этом неохотно. Были там кое-какие беспорядки, схватки между отдельными группировками, во время которых убили его отца, Филанора. Рассказ Ерготеля слушали сочувственно. Как жесток тот день, когда человеку приходится отрываться от родной земли, оставляя там прах своих отцов, лишаясь защиты своих богов, всего мира понятий, к которым нет возврата. И вот он говорит: "Я хотел бы получить венок, чтобы утешить душу несчастного отца", а все думают: "Возможно ли, чтобы душа Филанора покинула свою могилу, преодолела море и в новом, неведомом доме сына коснулась этого венка? Разве сицилийские боги впустят ее?" Они молчат, отводя глаза в сторону, словно за его спиной простирается необъятная, подернутая дымкой пустыня.

Но он не угадал их мыслей, видимо, эти проблемы им были давно решены. Радуясь, что к нему проявляют такой интерес, а их молчаливость расценив как признание, он принялся рассказывать о своем путешествии, своих планах. После Олимпии он намеревался посетить различные местные состязания, надеясь, что в гимнасии и по пути он завяжет знакомства, обеспечивающие опеку на чужбине. Ему отвечали: "Конечно", "Несомненно", погрузившись в раздумья, никто не расщедрился на большее. С тех пор как Ерготель из сицилийца превратился в критянина, все в нем привлекало внимание.

Кожа более смуглая, нежели это можно приписать действию южного солнца, нос чуточку вздернутый, какое-то особое изящество, несмотря на развитую мускулатуру и приличный рост, и, наконец, что-то неуловимое, не поддающееся определению, в глазах, может, в форме уха, как бы не относящееся к нему самому, но витавшее вокруг него в воздухе, - какое-то неясное ощущение отчужденности, вернее, едва уловимая тень, легшая между ним и внемлющими ему спортсменами. Критянин называл ноги "аса-га", а восторгаясь чем-нибудь, восклицал "droion!", и все молча глядели на его узкие губы, словно при произношении незнакомого слова приоткрывалась щель во что-то неведомое и загадочное.

Эта минута мрака действительно таила в себе бескрайнюю ночь забытых времен. В нее погружены были дворцы, города, целые столетия созидания и могущества, тонкий, узкобедрый, гибкий род неведомого происхождения и языка поднимался откуда-то по ступеням цивилизации, каменным, медным и бронзовым, строил и творил, освещал весь Эгейский архипелаг, плавал по Средиземному морю вплоть до египетских портов, имел свой достаток и свое искусство, записывал свою историю на тонких глиняных таблицах, танцевал и пел, играл на арфе, гонял быков по арене, устраивал игры, сажал оливы и виноградные лозы, повиновался царям, символом которых служила белая лилия, - покуда не настал день гибели, когда все рухнуло и исчезло под землей, как будто являлось всего лишь волшебным видением.

Критянин Ерготель, родом из Кнососа, стоял на вершине своего давно забытого наследия, всем своим обликом, всей своей душой был он на том месте, где до недавнего времени стоял дом его отца на холме, вздыбившемся как раз над дворцом царя из его рода, дворцом, который сровняли с землей. Но сам он не догадывался об этом, и никто не заметил его там из тех, кто глядел на него теперь с таким вниманием. Их внимание отвлекли слова Сотиона:

– Если бы Тарент лежал на всех дорогах, по которым ты собираешься пройти, ты всегда мог бы быть гостем в моем доме.