— Вам известно, что обсуждать это я не имею права, — сказал он, устремив взгляд на наши отражения в стекле.

Я в свою очередь устремил взгляд на его отражение.

— Не для протокола, Эверетт, пожалуйста.

С мягкой улыбкой он поднес к губам стаканчик и пригубил бренди.

— Ты знал, что застанешь меня одного, Патрик. Ведь правда же?

— Я мог это предположить. Свет в твоем квадрате виден с улицы, если знать, куда смотреть.

— Без моего компаньона я, конечно, был бы беззащитен перед вами, реши вы положить старика на обе лопатки.

Энджи хмыкнула.

— Брось, Эверетт, — сказала она. — Будет тебе!

Он отвернулся от оконного стекла, и глаза его блеснули.

— Ты, как всегда, сногсшибательно выглядишь, Энджела.

— Лестью нас с толку не собьешь и от вопросов наших не отмахнешься, — сказала Энджела, но при этом все-таки покраснела и румянец залил волной ее шею под подбородком.

— Ну давай, милашка ты эдакий, — проговорил я. — Скажи теперь и мне, как хорошо я выгляжу.

— Дерьмово ты выглядишь, парень. Все еще стрижешься сам, как я вижу.

Я засмеялся. Мне, как и другим, всегда нравился Эверетт Хемлин. Чего нельзя было сказать о его компаньоне Адаме Коле. Эверетт без труда умел расположить к себе людей, качество, не очень согласующееся с его военным прошлым, его строгостью и его умением четко разграничивать добро и зло.

— Зато мои волосы полностью мои, Эверетт.

Эверетт потрогал жесткий ежик волос на макушке.

— Ты хочешь сказать, что я переплатил за накладку?

— Эверетт, — сказала Энджи, — если ты будешь так добр, что сообщишь нам, почему у «Хемлина и Коля» отказались заниматься делом Тревора Стоуна, мы не станем больше обсуждать твою прическу и твою лысину, могу тебе это обещать.

Эверетт легонько мотнул головой — движение, в котором я по опыту усмотрел отказ.

— Нам тут требуется помощь, — сказал я. — Мы пытаемся отыскать двоих — Дезире Стоун и Джея.

Он обошел свое кресло и, прежде чем сесть, казалось, тщательно его осмотрел, а потом, усевшись, повернул так, чтобы глядеть прямо на нас, и положил руки на стол.

— Патрик, — начал он, и тон его был мягок почти по-отечески, — ты знаешь, почему Хемлин и Коль предложили вам работу через семь лет после того, как вы отвергли наше первое предложение?

— Позавидовали нашей клиентуре?

— Вряд ли. — Он улыбнулся. — Строго говоря, Адам поначалу был против этой идеи.

— Неудивительно. Он нас недолюбливал.

— Да уж. — Он откинулся в кресле, согревая в горсти свой стаканчик бренди. — Я убедил Адама, что вы оба — опытные следователи с удивительными, некоторые бы даже назвали их поразительными, показателями раскрываемости преступлений. Но что это даже и не все, и ты, Энджела, пожалуйста, не обижайся на то, что я сейчас скажу, — я это не в обиду тебе.

— Да-да, Эверетт, конечно.

Он подался вперед и впился мне в глаза пристальным взглядом.

— Я особенно был заинтересован в тебе, Патрик, потому что, мой мальчик, ты напоминал мне Джея, а Джей напоминал меня в молодые годы. У вас обоих была голова на плечах, была энергия, но дело даже не в этом. Вы оба обладали качеством, чрезвычайно редким в наши дни, — вы работали с азартом, со страстью, как мальчишки. Взялись бы за любое дело, даже мелкое, и вели бы его так, как крупное дело. Видишь ли, вы с ним оба любили работу как таковую, а не ту или иную работу. В работе вам все нравилось, и те три месяца, что вы оба работали здесь бок о бок со мной, приходить сюда было одно удовольствие. Здесь все дышало вашей увлеченностью — ваши розыгрыши, ваша мальчишеская веселость, ваш юмор, ваша целеустремленность… — Он опять откинулся в кресле и потянул носом воздух. — Все это тонизировало.

— Эверетт… — только и произнес я, не очень зная, что бы еще добавить.

— И если б в мире было побольше таких, как Джей, или я, или даже ты, Патрик, мир наш был бы намного лучше. Ты скажешь, что кичиться этим — верх себялюбия, но я стар, и себялюбие мне простительно.

— Ты не кажешься старым, Эверетт, — сказала Энджи.

— Милая моя девочка! — Он улыбнулся Энджи. Потом кивнул каким-то своим мыслям, вперив взгляд в стаканчик с бренди. Встав опять с кресла и прихватив с собой стаканчик, он отправился к окну и стал глядеть на панораму города. — Я верю в честность, — сказал он. — Никакое иное человеческое свойство не может с ним сравниться. И я пытался прожить как честный человек. Это очень трудно. Большинству мужчин это свойство незнакомо, как и вообще большинству людей — они бесчестны. Для большинства честность в лучшем случае понятие устаревшее, в худшем же — вредная наивность. — Повернувшись к нам, он улыбнулся, но улыбка его была какой-то усталой. — Думаю, сейчас закат этого понятия и к концу века оно совсем вымрет.

— Эверетт, — сказал я, — если б ты только мог…

Он покачал головой:

— Я не вправе обсуждать аспекты дела Тревора Стоуна или же исчезновение Джея Бекера с тобой, Патрик. Я просто не должен этого делать. Единственное, что я могу тебе сказать, это посоветовать помнить, что я говорил о честности и о людях, ее лишенных. И защищаться, вооружившись этим знанием. — Он опять прошел к креслу и сел в него, слегка повернув кресло к окну. — Спокойной ночи, — сказал он.

Я взглянул на Энджи, а она — на меня, а потом мы оба поглядели ему в затылок. Я опять увидел отражение его глаз в стекле, но на этот раз глаза его не глядели на мое отражение, а лишь разглядывали свое собственное. Он внимательно глядел на свой туманный образ, уловленный стеклом наряду с огоньками других зданий и отражениями чьих-то чужих жизней.