— Так.

Наступила долгая пауза. Затем я услышал:

— Как ты думаешь, я еще увижу его?

— Кочевники бедные люди. Я полагал, ты хочешь достаться богатому.

— Я не собираюсь ему доставаться! Я его ненавижу!

— О! — произнес я.

Спустя некоторое время она сказала:

— Господин?

— Да?

— Как ты думаешь, господин, увижу ли я его еще раз?

— Не знаю.

В темноте я услышал, как звякнула намотанная на ее лодыжку цепочка. Невольница замерла, стоя на коленях. Голова ее прижалась к циновке.

— Господин, — прошептала она.

— Да? — отозвался я.

— Может быть, я начну учиться танцевать?

— Кто это «я»?

— Алейна, твоя рабыня, господин, умоляет тебя научить ее танцевать.

— Может быть, ее и научат.

Некоторое время мы молчали.

— Алейна?

— Да, господин?

— Считаешь ли ты в глубине души себя рабыней?

— Может ли девушка ответить честно?

— Конечно.

— Я никогда не стану истинной рабыней, — ответила она. — Я женщина с Земли.

— О, — сказал я и улыбнулся.

Снаружи доносился шорох ветра, фырканье кайилов и перекличка стражников.

— Почему Алейна решила учиться танцевать? — спросил я.

Девушка задумалась, потом вздохнула:

— Алейна думает, что это доставит ей удовольствие и займет ее время. К тому же это пойдет на пользу здоровью. Это поможет ей сохранить фигуру.

— Алейна, — сказал я, — хочет танцевать, причем танцевать истинно женские танцы, потому что в глубине сердца она хранит секрет.

— В чем же секрет Алейны? — спросила она.

— В том, что в глубине души она хочет стать рабыней.

— Ерунда! — воскликнула девушка.

— Есть и еще одна тайна, — сказал я. — О которой не знает сама Алейна.

— Что еще за тайна?

— То, что, желая в глубине души стать рабыней, Алейна не заметила, как уже стала ею.

— Нет! — крикнула девушка. — Нет! Нет!

— Она из тех девушек, для которых клеймо и ошейник лишь внешние подтверждения внутреннего состояния

— Нет!

— Для таких девушек клеймо — разглашение давно не существующей тайны.

— Нет! — крикнула она.

— Клеймо и ошейник, Алейна, — это то, что тебе надо.

— Нет! — Она зарыдала, и я услышал, как пальцы ее пытаются сорвать ошейник.

— Радуйся, что он у тебя на теле! Многие девушки о нем только мечтают!

Она долго плакала в темноте и отчаянно тянула себя за ошейник.

Ибн-Саран потягивал густое черное вино и смотрел на танцующую перед ним рабыню в желтой шелковой накидке.

Я видел, что ее прелести произвели на него впечатление.

Она изогнулась, вытянула ногу и, следуя музыке, медленно гладила ее руками.

Алейна была действительно хороша, поскольку в душе ее пылал огонь рабыни.

Время от времени она бросала на нас лукавый взгляд, словно желая сказать — вот я исполняю для вас танец рабыни, а между тем в глубине души я совершенно свободна. Вы меня так и не приручили. И никогда не приручите. Меня приручить нельзя. Ни один мужчина не сумеет меня приручить.

Придет время, и она поймет, что уже давно стала настоящей рабыней. В таких делах спешить не следует. В Тахари мужчины очень терпеливы.

Перед Сулейманом лежало пять камней, три бриллианта с красными и белыми проблесками и два опала, один обычный, молочного оттенка, другой — редкий пламенный опал, голубой с зеленым. На Земле опалы не очень ценятся,

зато на Горе они большая редкость. Я привез уникальные экземпляры, отполированные яйцеобразные камни. Конечно, их стоимость не дотягивала до стоимости бриллиантов.

— Что ты хочешь за эти камни? — спросил Сулейман.

— Сто весов финиковых кирпичей.

— Это слишком много.

Я и сам знал, что запросил лишнее. Трюк заключался в том, чтобы изначально назвать высокую цену, а потом прийти к разумному компромиссу. При этом нельзя запрашивать слишком много, чтобы не оскорбить умного и уважаемого человека. Завысить цену — значит дать понять, что считаешь собеседника за дурака. В случае с Сулейманом это могло привести к весьма нежелательным для меня последствиям, как, например, немедленное обезглавливание, а то и что-нибудь похуже, в зависимости от его настроения.