— Я не понимаю.

Единственное, чего ему хотелось, — зарыться в ее кудри и, может, потом, проникнуть под платье, сплестись, стать одним, чтобы кости проросли друг в друга.

— Ты — особенный, мой мальчик, — сказала Яна. — В твоих, и только твоих силах разбудить человечество.

— Но как?

— Ответь сначала: зачем? Зачем Лунное Дитя усыпило людей?

— Чтобы уничтожить цивилизацию?

— Глупости! — Она мелодично рассмеялась. — Мы не мешали ему. Напротив, Дитя устанавливало с нами связь, чтобы предупредить о грядущих трагедиях. Когда «Аполлон семнадцать» высадился на Луну, оно говорило с Сернаном и Шмиттом. Записи засекретили, но правительству США удалось предотвратить множество катастроф, вызванных тайфунами, землетрясениями и торнадо, — благодаря помощи свыше. Не всю полученную информацию истолковали правильно, иначе в Китае не прорвало бы дамбу, мы бы избежали жертв в Лос-Родеосе и Джонстауне.

— Но, Яна… миллионы погибли за три дня.

— Это было необходимо. Чтобы не погибли миллиарды. Малое зло ради выживания всего вида.

Филип непонимающе замотал головой.

— Послушай, — сказала вкрадчиво Яна, — одно из десяти яблок сгнило внутри. Как найти испорченный плод?

— Надкусить каждый?

— Верно. Если ты надкусишь девять яблок и не найдешь гниль, какое из яблок сгнило?

— Десятое.

— Десятое, — повторила Яна, не прекращая гладить его по щекам. — Лунное Дитя искало человека, который вскоре уничтожит все живое на Земле. Солнечного Короля.

Словно раскаленный гвоздь впился в мозг Филипа.

— Корнея?

— И снова верно. Ему нужен Корней. Единственный, защищенный от сил Луны. И, лишь усыпив всех, можно было выявить цель.

— Но Корней никому не грозит.

— Осознанно — нет. Но свет внутри него — червь, способный сожрать планету. И вот почему я научила тебя не спать.

— Погоди… — Филип отстранился, но Яна пылко прильнула к нему.

— Ты должен помешать Солнечному Королю. Убей его, мой мальчик, и мир проснется. Судьба человечества на чашах весов.

— Чашах весов? — хмурясь, переспросил Филип.

— Да!

— «Родина на чаше весов». «Честь на чаше весов». Слова из арсенала моего отца. Яну они страшно бесили.

— Я — Яна! Не время придираться к словам. Сегодня в одиннадцать часов Солнечный Король придет к маятнику. Там все началось, и там закончится. — Филип высвободился из объятий. — Ты прикипел к пареньку, я понимаю. И он ни в чем не виноват. Но воспринимай его как опухоль. Ты обязан. Исцели мир! Верни все, как было.

— Нет! — отчеканил Филип.

Серебряные полумесяцы вспыхнули гневно в зрачках жены.

«Эта тварь не Яна, — подумал Филип, пятясь. — Она использует память о Яне, чтобы добиться своего».

— Ты смеешь мне перечить?!

Серебро залило глаза. За веками горели две луны. В их липком свете лицо женщины посерело и удлинилось.

Филип ринулся к крыльцу. На бегу подобрал топор. Заскрипели половицы, он встал в боевую стойку возле спальни.

Он видел дверной проем. Колышущуюся снаружи темень, хотя до сумерек было далеко.

— Мне… перечить? — Голос булькал из-под толщи вод.

Рыжие отростки вползли в дом. Потрогали косяки, петли и притолоку. Уцепились щупальцами спрута за дверную коробку. Существо вошло в коридор. Босые ступни скользили над полом, руки потянулись к Филипу. Из неровных порезов прорастали локоны. Волосы кишели вокруг мокрой свалявшейся массой. Текли из опустевших глазниц. Платье разлезлось, обнажив истлевшую плоть в мелких дырах: ячеистые соты пчел.

«Маскарад! — Филип занес топор. — Не верь ничему!»

— Ты изменил мне… — прошипела мертвячка.

Заслонка печи распахнулась, и из недр поползли волосы и заиграла музыка. Ритм-энд-блюз. House of The Rising Sun группы The Animals.

— Ты трахал ту тощую наркоманку, — промолвила разлагающаяся гадость.

Волосы волокли ее к Филипу, ближе и ближе. По подбородку сочился ил вперемешку с клочьями шерсти. Белесые жуки роились в черной пасти, на языке, на черных собачьих деснах.

— Я ненавижу тебя! — заорала мертвячка. — Я презираю тебя!

В памяти Яна обернулась, махнув пологом своих прекрасных кудрей, и тихо сказала:

— Я люблю тебя.

— А я люблю тебя.

Филип ударил топором. Металлическое полотно рассекло надвое костистую морду. Раздался треск рвущегося холста. Музыка заглохла, будто магнитофон зажевал пленку. Призрак рассыпался, став горстью волос и осенних листьев, которые вымело за порог сквозняком.

Филип, задыхаясь, прислонился к стене.

Сердце пробовало открепиться от незримых ниточек, соединяющих его с телом, и упорхнуть на волю.