Шрифт:
— Ты не рассказывала.
Корней ощутил сухость во рту и влагу на ресницах.
— Ты никогда не плакал, — продолжала мама. — Хотела бы я, чтобы ты ревел, как нормальные дети. Ты лежал в колыбели и, если я забывала задернуть шторы, смотрел на солнце. Я боялась, что ты повредишь сетчатку. И я… я боялась тебя. Собственного сына. Потому что ты менял лица. Врач говорил, у меня послеродовая депрессия. Но я же видела своими глазами — по ночам ты становился другими людьми. Молодыми и старыми, мужчинами и женщинами.
Слеза капнула на лоб Оксаны и потекла, освобождая от инея нос и щеку.
— Поэтому… ты приводила мужчин?
— Да, — просто сказала мама, — чтобы не оставаться с тобой наедине. Чтобы сбежать от тебя, чтобы жить обыкновенной жизнью.
— Мне так жаль.
— Прости меня.
— Я прощаю тебя.
— Прости.
— Я прощаю.
— Прости.
— Я…
Бутылка покатилась по камням, расплескивая коньяк. Камень опустел.
— Как тепло… — прошептала Оксана.
— Сейчас будет еще теплее, — сквозь слезы ответил он. И вышел из лабиринта.
5.11
Филип увидел Корнея издалека. Парень стоял по пояс в воде и держал на руках промокшую Оксану. Над поверхностью озера стелилась странная золотистая дымка. Будто светлячки порхали вокруг. Сияние медленно всасывалось в песок, уходило на дно. Ладони Корнея покрывали флуоресцентные перчатки. Они удивительным образом отпечатывались на коже Оксаны.
Но вот дымка рассеялась, мерцающие пятна растаяли, как и то, что Филип принял за перчатки.
— Какого дьявола? — Камила пошатывалась рядом.
Корней вышел на берег. Его лицо преобразилось. Сделалось резче, худей. Точно годы пролетели, а не минуты с момента их расставания. Так выглядели нетленные мощи святых в саркофагах: «торжественно плохо» — сформулировал Филип. В сознании художника всплывали попеременно то старинные гравюры с рыцарями, то загримированные персонажи «Кабинета Калигари».
— Это ты, — понял Филип, — ты светился.
Корней молча прошел к костру, такому блеклому после светопреставления.
Голова Оксаны безвольно запрокинулась, волосы спутались.
— Что с ней? — напряженно спросил Филип.
— С ней все в порядке, — сказал Корней тихо и добавил: — Я так думаю.
— Думаешь?
Корней уложил девушку возле огня и ласково погладил по щеке. Ее веки были опущены, мышцы расслаблены. Полная грудь двигалась мерно.
— Она спит… — прошептала Камила и опустилась на колени, словно собиралась помолиться.
— Да, — подтвердил Корней.
Отблески пламени — от костра, от воспоминаний о волшебном свете — скользили по коже Оксаны.
— Но почему она не превратилась?
— Превратилась. В озере. Я сумел ее вернуть.
— Ты… вылечил ее? — Филип сел, обессиленный, на стул. — Откуда ты знал как?
— Я не знал. Мне было больно, — Корней дотронулся до сердца, — а потом все стало белым.
— Как твои руки, — сказала Камила, и Филип обрадовался, что не сошел с ума.
— Да. Я перенесся.
— Что это должно означать?
— Я очутился в другом месте, далеко отсюда. В лабиринте из плит.
Корней говорил, не отрывая взора от Оксаны. Капли влаги полыхали бриллиантами на девичьем лбу.
— …Я нес ее по узким коридорам, и там были разные люди. Вик, моя мама, мой начальник. Одни пытались меня остановить. Вторые были заняты. Я шел, а Оксана оттаивала. Может, это была ее душа?
— Ты вынес ее душу? — завороженно спросила Камила. — Как погорельца из пожара?
— Я словно знал, что мне делать. Словно для этого родился.
— Погоди, погоди… — Филип сгорбился, чтобы дотронуться до плеча Оксаны — холодного, настоящего. — Ты побывал в том месте, куда попадает разум сомнамбул?
— Я таким его видел. Садом камней из моего детства. Другие увидели бы иначе.
— Нет никаких других, — после минутной паузы сказал Филип. — Ты — долбаный светящийся рыцарь. Ты похитил Оксану из лап Песочного человека.
— Ты смог бы повторить? — спросила Камила. — Если бы я попала в лабиринт, ты бы сделал так, чтобы я никого не убила?
Филип вгляделся в Корнея.
— Мне кажется, я смог бы.
— Дай мне уснуть… — Камила всхлипнула. Впервые за двое суток слезы выступили на ее глазах. — Дай мне отдохнуть, мой мальчик.