Шрифт:
Ему не нравились звонок и звонивший. Было что-то неправильное, крайне скверное в происходящем.
— И зачем нам делать это? — спросил он с напускной ленцой.
— Потому что вы хотите спать. Съешьте кусочек его мозга, выпейте рюмку его крови и уснете, а утром проснетесь, полные энергии.
В животе внезапно заурчало. Адамов проглотил слюну. Он думал о салате из телячьих мозгов — петрушка, каперсы, обязательно лук-шалот.
— Я выслал вам карту с пометкой. Они сейчас там. Но поспешите. Мутант силен, и его сила растет с каждым часом. У вас два дня, чтобы остановить его. Пока он сам не ведает, чем обладает.
— И как же мы убьем твоего сильного мутанта? У нас нет даже перочинного ножа.
— О, это не проблема. Видите дом в поле? Серый забор.
Адамов уставился на серую ограду у трассы.
— Я-то вижу, — пробормотал он, — а откуда ты…
Леффлер перебил:
— Заряженный «Глок семнадцать» ждет вас в спальне на втором этаже. И будьте осторожны.
Связь прервалась. Аккумулятор разрядился.
— Капитан… — начал Томаш. Его фотогеничную физиономию обезобразили гнойники.
— Тормози! — коротко велел Адамов.
Дверь стоящего на отшибе особняка была заперта, но дылда Томаш расколотил кирпичом окно. Запрыгнул внутрь, втащил ругающегося Адамова. Во дворе они нашли мангал и вооружились шампурами. Теперь стальные шипы целились в блуждающие по гостиной тени. Мрак смастерил бесформенные осиные ульи по углам, застелил черным колышущимся муслином полы.
— Мне здесь не нравится, — сказал Томаш. — Будто склеп.
— Ерунда. Идем.
По навощенному паркету они прошагали к лестнице. На стене висели фотографии: пожилая супружеская пара в окружении детей и внуков. Адамов сплюнул под ноги.
Тени, как дым, окуривали второй этаж.
Используя шампур вместо шпаги, Адамов толкнул первую дверь.
Спальня.
Старик с фотографий лежал под одеялом, на боку — вероятно, он читал, когда ему пальнули между лопаток. На ковре валялся томик немецкоязычного борзописца Кафки. Убийца бросил пистолет рядышком. Черный австрийский «Глок» покоился на перине. Как и говорил всезнающий Леффлер.
Болезненно заныл живот. Адамов стиснул ягодицы, боясь, что кишечник непроизвольно опорожнится.
Он поднял пистолет, взял на мушку седой затылок мертвеца:
— Паф!
— Капитан…
Позже, за рулем, Адамов решил, что старая карга пряталась в шкафу — иначе как бы ей удалось подкрасться так незаметно? Адамов поворачивался (пресловутая замедленная съемка, сцена из вестернов), а старуха уже вонзала нож в печень Томаша. Глаза официанта вылезли на лоб, рот округлился.
Крик разморозил сцену, запустил действие в нормальном режиме.
Растрепанная ведьма замахнулась снова.
Адамов всадил пулю ей в грудь — точно в изображенный на пижаме букет фиалок. Свинец прошил сердце.
Адамов уважительно посмотрел на пистолет.
— Ох, капитан… — проскулил Томаш.
Из его бока сочилась кровь, она замарала штанину до колена. Рана выглядела плохо, но не смертельно, хотя речь о том, чтобы управлять автомобилем или охотиться на мутантов, уже не шла.
— Что же делать, капитан? — По прыщавым щекам струились слезы.
— Не хнычь, сынок. Перебинтуем. До свадьбы заживет.
— Вы так считаете?
— К вечеру будешь как новенький. Только найдем аптечку.
Томаш, придерживая рану, поковылял к выходу.
Адамов поднял пистолет:
— Выспись и за меня, сынок.
Патрон полетел вправо. Рубашка Томаша вздулась, пуля перегрызла позвоночник.
Смерть — это так быстро и грязно.
Покидая спальню, Адамов спиной, загривком, почувствовал чей-то внимательный взгляд. Он обернулся резко — палец дернул спусковой крючок, пуля разнесла стекло, и в комнату хлынул ветер последних августовских дней.
Вместо старика, поклонника Кафки, на кровати лежал Кусака. Он вперился в Адамова бусинками блеклых глаз.
— Ты не халесий мальсик, — обвиняюще произнес мертвец. — Ты осень плахой.
Снаружи (8): всюду
Ванкувер…
Дюпон совершенно запутался. Сколько тварей он убил за сегодня? Сорок? Семьдесят?
Цифры ускользали, раздувались, лопались, гнили в голове. Уши закладывало — он широко разевал рот и хрустел челюстью.
Улицу внизу усеивали трупы. Но все новые лунатики выходили из-под моста, из-за ничейных автомобилей, из-за троллейбуса, который больше никогда никуда не поедет. Они стояли, безмолвные и жуткие, их тени ползли по стенам небоскреба к тринадцатому этажу. Луна ослепляла.