Добрыня, переоценив верность своей подопечной, замер. Фраза: «Приказы не обсуждаются» тут была бы слишком грубой. Всех волновал Агтулх, поэтому старик и собирался сыграть на «повесточке дня».

— Разведка? — Нахмурив брови, сжал кулаки Добрыня. — Какая на хрен разведка! — Во всеуслышанье, рявкнул он на подопечную, а после гневно окинул взглядом всех, кто ещё был рядом. — Они попытались убить Агтулха Кацепта Каутль; они подняли руку на моего СЫНА!

Добрыня ревел, словно разъярённый медведь, хрипящим голосом он пробудил в сердцах поникших воительниц интерес.

— Я иду не разведовать, не взрывать, поджигать или рушить. Я охвачен праведным гневом, иду убивать, резать, топтать и калечить всех, кто, прикрываясь личиной Кетти и Чав-Чав, как истинные крысы, ударил из-подтишка. Вдумайтесь, самки федерации, до чего докатился наш враг. Они пытались убить не вас, не меня, не какую-то знатную суку из старейшин… Они пытались убить Агтулха!

Именем своим, именем Главнокомандующего войск Добрыни, я клянусь, что не отступлю и отомщу Республике! И вы… сёстры, матери и дочери… Пусть ярость в ваших сердцах, ярость благородная, вскипает как вода; сейчас нам объявлена новая война, война народная, священная война!

Слушая Добрыню, с лицами, на которых читалась жажда мстить, женщины берутся за оружие. Поднимаются с земли даже те, кто не так давно высказывался о желании также отправиться в столицу. Имя Агтулха Кацепта Каутля священно. Все об этом говорили, и теперь, когда кто-то посягнул на их святыню, когда попытался отнять будущее целой страны, позиция Добрыни в этом вопросе вызвала нужные ему чувства и эмоции у аборигенов. Никто более не повернулся к нему спиной; после этой речи подобное могло объясняться лишь одним — трусостью. Как самка не могла не отомстить за своего раненого, растерзанного другой самкой самца, так и Федерация не могла позволить кащунственным действиям Республики остаться безнаказанными.

Добрыня знал, что почти все любят Агтулха, и теперь, используя эту любовь, старик объединил войско, дал ему новую причину для битвы, убийства и своего собственного омоложения. Как наркотик, вызывающий привыкание и зависимость, так собственная сила, чувство лёгкости, радости, уверенности в себе и своих руках всё сильнее дурманила разум Добрыни. И чем выше становился его уровень, тем больше жизней приходилось отбирать ради достижения заветного уровня. Для Добрыни уже давно прошёл тот день, когда он жаждал полной победы и спокойного мира. Теперь именно война, её продолжение и бесконечные битвы с Республикой, а в дальнейшем, быть может, и с Империей, стали его главной целью.

«Убей или умри… старик», — не соглашаясь умирать от старости просто так, смертью какого-то ничтожества, повторял про себя Добрыня.

— Главнокомандующий! — Встав перед Добрыней по стойке смирно, кошка докладывает: — пять сотен воительниц будут готовы выдвинуться в течение десяти минут.

— Слишком много, — говорит дед, — отберите сотню лучших; остальных разместите вдоль линии вражеских укреплений. Я отправлюсь к врагу в тыл, а ты останешься здесь командовать. Постарайся сделать так, чтобы все, кто сейчас будет сторожить границу вдоль укреплений, не забыли, что Республика сделала с Агтулхом.

Лицо Кетти исказилось в гримассе отвращения к республике и личной злобы.

— Пленных не брать? — спросила она.

— Берите, — ответил дед. — Но не забывайте, что было с Агтулхом, — напоследок намекнул, что закроет глаза на все зверства, Добрыня.

Сон… я определенно находился во сне. Ведь сверху, вместо стен и потолка — чистое, светлое небо без солнца, а подо мной ровная, как стеклышко, голубая морская гладь. Сверху небо без звёзд, снизу — глубинное море без дна, а подо мной стул, деревянный, как в школе…

— Алексей, опять решил прогулять! — За спиной послышался громкий голос классного руководителя. Обернувшись, никого не вижу, лишь небо и появившаяся на воде легкая рябь. — Алексей! — Голос стал грубее, теперь он звучал с другой стороны, и я вновь оборачиваюсь.

Сердце сжалось: во сне я испуганно встретился лицом к лицу с существом, вроде человека, а вроде нет. Женщина в сером балахоне, нависавшем, прятавшем её глаза капюшоне, с кожей лица белой, как снег, и зубастой пастью, словно рот акулы. Она застыла всего в десятке сантиметров от моего лица, и трепет, который я испытал, страх, отразился на взмокших ладонях и спине.

— Ну здравствуй, мой фаворит. — Лицо женщины изменилось, приняв знакомый лик моей матери, затем сестер, потом девочек из самолёта, Рабнир…

— Богиня плодородия, прошу, хватит… — От вечных её изменений мне поплохело.

— Оу, узнал, я рада. — Приняв старый лик, божество заходит мне за спину. — Милый мой избранник, скажи, как ты мог так легко позволить себе убить?

Значит, всё-таки убили.

— Я защищал девушку и своего ребёнка.

В море стало чуть неспокойнее, а в небе, отражая настроение божества, появились первые темные тучки.