Валентин Фадеев, бывший любовник Макса, оказавшись без финансовой поддержки друга, быстро опустился на дно. Парикмахерская, в которой он стриг клиентов, закрылась, а на новую работу его не брали. Из съемной квартиры его тоже выгнали. Имеющиеся у него деньги быстро закончились, и он был готов делать минет в привокзальных туалетах за кусок хлеба. Очень скоро он заразился СПИДом, но умер вовсе не от заболевания. Его изрезанный ножом труп случайный прохожий обнаружил в кустах возле ночного клуба.

Тело зверски замученной им собаки все еще лежит в заброшенном помещении трансформаторной будки.

Максим Назаров до сих пор числится пропавшим без вести.

Его отец начал пить, мать часто ходит в храм. Молясь, она призывает Бога вернуть ей сына. Об искалеченной собаке с выбитым глазом она давным-давно забыла.

«Сейчас возьмёт, и – сядет… Глаза откроет».

Мысль не стучала или билась в голове, она скорее текла. Отрешённо, вязко – как густой сироп: не собираясь исчезать.

Камский неотрывно смотрел на лицо Альбины – по-прежнему милое, спокойное и удивительно беззащитное, уже неподвластное всем земным волнениям и тяготам. Именно эта беззащитность выворачивала и рвала душу Константина больше всего. Ему упорно казалось, что там жене обязательно будет плохо. И есть только одна-единственная возможность быть возле любимой. А для неё сейчас слишком рано…

«Глаза откроет и скажет: „Куда ж я от вас?“»

Ладонь ощутила движение, а следом раздался тихий вскрик Женьки:

– Папа, больно!

Константин опамятовался, разжал пальцы, чересчур сильно стиснувшие плечо сына.

– Прости…

Женька молча кивнул, не отводя взгляда от гроба матери. Камский долго колебался, стоит ли брать его на похороны, но всё-таки взял. Десять лет парню, пусть лучше увидит, осмыслит и переживёт эту боль сам, чем потом прятать взгляд и неуверенно бормотать небылицы про «долгий отъезд» или что-то подобное…

«Куда ж ты от нас?!»

Гримёры в морге поработали безупречно, даже шрам возле правого виска был заметен еле-еле. Константин упёрся в него взглядом, и мысль сгинула, уступив место другой.

«Всё могло кончиться ещё тогда».

Архив памяти без спроса нашёл и раскрыл папку с тёплым полуднем в ошеломляюще золотом октябре одиннадцатилетней давности. Широким веером раскинул чёткие, ничуть не изъеденные забвением кадры. Страшнее которых Камский не знал до недавнего времени…

…серебристо-угловатые обводы микроавтобуса, резко вильнувшего на встречную полосу в полутора десятках метров от их «Ситроена»…

…паутина трещин на лобовом стекле машины, застывшие в ней и поменявшиеся местами – небо и земля…

…залитое кровью лицо Альбины, её кровь на его ладонях, рана на месте виска…

…исступленная мольба, рождающаяся на мертвеющих губах от захлёстывающего с головой страха – потерять сразу двух близких…

– Костя, пора.

«Альбинка, очнись, пожалуйста… Мы с Женькой не хотим тебя отпускать. Не сейчас!»

– Костя, всё, всё… Знаю, тяжело. Но пора…

Архив нехотя спрятал кадры в папку, вернул её на место. Неспешно и скрипуче закрыл двери, возвращая Камского в настоящее.

Андрей Игоревич пытливо заглядывал ему в глаза, готовый отреагировать на всё, что он сделает.

– Пора… – неверяще сказал Константин одними губами. Потом всё-таки повернул Женьку лицом к себе, чтобы сын не видел, как будут заколачивать и опускать гроб.

Скупо кивнул.

Андрей Игоревич махнул рукой, подзывая терпеливо выжидающих в стороне могильщиков.

Константин начал гладить сына по голове. Без слов, спокойно. Повторяя про себя, что надо продолжать жить, надо… Ради Женьки, ради будущих внуков. Ради Альбины, она очень любила жизнь и шла по ней светло, стараясь находить хорошее везде, где можно…

Надо жить.

Солнце вынырнуло из-за облака, косо исчертило неширокую аллею тенями лип и клёнов, ударило в глаза. Камский опустил голову, скрипнул зубами – майский день был погожим: ни сквознячка, ни дождинки. Созданным исключительно для радости, но выпавшим, словно в издёвку, на траур – и это, по мнению Константина, было бесконечно, насквозь неправильно…