Очаг не имел дымохода, комната топилась по-чёрному. Бицилис отодвинул волоковую задвижку под самым потолком. Потом приоткрыл ставню, закрывавшую окно-бойницу, до того узкое, что ему, зрелому широкоплечему воину, наружу не протиснуться. Не сбежишь.

Да и не окно вовсе держит. По дороге мог сбежать, коматов мог взбунтовать, ведь ждали они. Только рукой махни, да крикни: «Бей римлян!» С голыми руками бросились бы на «красношеих», зубами бы рвали. Скорее всего, полегли бы все, как один. Но без срама, с честью.

Дождались они другого. Суда и креста. Траяну мало Тармисары в заложниках. Повязал кровью. Кто теперь тарабост Бицилис, царёв лучший друг и побратим? Подлый предатель. Продал всех и вся. Да исчезнет его имя из разговоров мужей…

За окном сгущались сумерки. Снегопад понемногу стихал, поодаль различались палатки в лагере Тринадцатого и крыши канабы. Зажигались огни. Лагерь и городок ещё не спят.

Бицилис закрыл ставню. Всё равно снаружи света уже нет. Дым стелился по потолку, утекая в маленькое окошко.

Тарабост уселся в кресло и долго смотрел на пляшущее пламя в очаге. Мысли в голове ворочались одна чернее другой.

«Я вызову тебя… Ну что тебе ещё от меня надо? Всё сделал, что просили. Пал, ниже некуда. Как червь пред вами пресмыкаюсь, а всё мало вам… Ну чего вы ещё от меня хотите, выкормыши волчицы?»

Бицилис вытащил нож. Ему его оставили, когда убедились, что тарабост не собирается причинять порчу ни себе, ни другим. Небольшой совсем клинок, в полтора пальца длиной. Для всегдашних жизненных надобностей. Хлеб с мясом отрезать, щепок для растопки настругать. Мало ли для чего.

Можно и счёты с жизнью свести.

Бицилис приставил остриё к горлу. Ну, всего-то чуток надавить.

Или, может, вены вскрыть? Закрыть глаза и уснуть, чтобы не проснуться, чтобы не мучиться уже никогда.

А там, за порогом Залмоксис… Закроет дверь чертогов перед носом. Вот прям как эти двери сейчас.

«Гнить тебе вечно без посмертия, предатель».

Остриё кольнуло кожу, чуть продавило её, самую малость, не отворяя кровь.

Бицилис глухо застонал и убрал нож. Руки дрожали. Нет, его пугало не лишение посмертия.

«Решишь умереть, помни — жена твоя пойдёт следом».

А может, стоило рассмеяться в ответ и сказать:

«Так поторопи её цезарь, не с руки мне без жены в чертогах Залмоксиса пировать».

А если совсем уж по чести, так надо было ту отраву из рук Мукапора принять. Сидел бы сейчас бок о бок с мужами-героями, что «красношеих» без счёта со стен Сармизегетузы спустили, да слушал славословия. И отец, и дед, и прадед, все предки поднимали бы чаши, восхваляя его подвиги. А там вошла бы и Тармисара, снова юная и прекрасная, как в тот, самый первый день, как он её увидел…

А может, ничего этого бы не было, только тьма и забвение. Слишком много он в жизни повидал, чтобы бездумно, без тени сомнения внимать Мукапору. Скорее всего, просто слаб оказался. В тот, самый важный в жизни момент, когда нужно было явить силу.

Тармисара… Жива ли она вообще? Ведь ему только издали дали взглянуть на неё. Обещают свидание. Давно уже обещают. Что ему ещё нужно сделать для них? Возят по сёлам, где ещё теплится жизнь. Показывают.

«Вот ваш тарабост Бицилис, десница Децебала. Покорился, служит нам. Потому что умный, потому что понял, что боги за нас, оттого и побеждаем. А вы, дурни косматые, ещё не поняли? Ещё волками смотрите? Так знайте, для непокорных у нас крест всегда найдётся. А покоритесь — будете жить. Будете строить для нас, на рудниках работать. Не как рабы, плату будете получать. Закон примете наш, справедливый. Видите, как он справедлив к Бицилису? Он по-прежнему тарабост, одет в шапку с серебряным ободом. Потому как цезарь жалует тех, кто ему покорен и служит верой и правдой».

Римляне в Дакии действительно в минимальной степени использовали рабский труд, предпочитая вольнонаёмный.

Из головы никак не шёл взгляд Тарсканы. Странный взгляд.

Мальчик хорошо его знал. Ну ещё бы внук Децебала не знал ближайшего царёва друга. Что значил его рывок? Обнять хотел? Или ударить?

Бицилис с силой потёр виски руками. Разболелась голова.

Взгляд девочки он прочитал вполне определённо. И он вполне объяснял и порыв её брата.

В глазах Даои плескалась ненависть.

Бицилис встал, подошёл к столу, взял кувшин, качнул. Внутри ничего не плеснуло. Пусто.

Нет никакой мочи терпеть эту боль, телесную и душевную. Надо выпить. Ага, а потом дышать перегаром в лицо Ливиану и смотреть сквозь него мутным взглядом. Он обещал вызвать. Может и сам цезарь вызовет.

Да и насрать.

Бицилис не мигая смотрел на трепещущий огонёк масляной лампы. Покачиваясь, будто уже опьянел, вышел из комнаты с кувшином в обнимку. По винтовой лестнице спустился на этаж ниже. Там столкнулся со стражем, преторианцем. Они тут повсюду, поскольку сам цезарь сейчас в Апуле.