В масштабах родного города — ого-го как неприятно.

— И что, их страницы в сети не закрывают? — уточнил я, задумчиво глядя на, как её назвал Кисель, «бабуйню».

— Каждый раз новая страница, братан! — пояснил тот, двинувшись дальше.

Агитку я не выкинул: сложил вчетверо и сунул в карман.

— Ко мне сегодня дрищ какой-то привязался на набережной, в новых торговых рядах. Орал что-то похожее, плевал передо мной на землю. Не из этих часом? — спросил я.

— Из них, зуб даю… К ним-то и повалили всякие дрищи. Я бы такого встретил, одним ударом бы положил, но это я… — пояснил Кисель. — А с мечеными они ведут себя нагло… Двусердыми, типа. Прости, брат, привычка…

— Да хоть буем назови! — отмахнулся я.

— Короче, история у них такая, что они этих сладких пирожков учат, как правильно двусердых доводить. Типа, сорвётся тот, ответит пирожку и пойдёт на каторгу… — хмуро поведал Кисель. — Я сам к двусердым так се, ты знаешь… Но это гонево, брат. Так нельзя… Не по-человечески это… И, в чём муть, все наши обоссаны в эту движуху ломанулись, как мухи на говно. Ходят теперь, воняют… А когда им чёткие ребята решили объяснить, что они неправы — пропали.

— Пропали? Кто пропал? — не понял я.

— Да тут реально мутная история… Фрось со своими и Бурый пошли с этими пирожками разбираться. Ну и вот… Одного только Бурого и нашли на окраине города, где-то в посадке. Говорят, туда какие-то здоровые лоси приехали… — Кисель поморщился и тяжело вздохнул. — А теперь и нас зажимают тоже… Вчера Сутулого один так обкрикивал рядом с гимназией…

— Он же вроде бы закончил? — удивился я.

— Сестру забирал, а тут к нему эти пристали… И давай горлопанить! — объяснил Кисель. — А Сутулый и так на учёте, ему рыпаться нельзя: дворник сразу донесёт. Ну и стоял слушал… А те, по ходу дела, про его сложности с держимордами знают. Пользуются, гады… Короче, валить надо.

Мы вышли на асфальтовую улицу недалеко от продуктовой лавки «Маргаритка». Единственное заведение в нашем углу, которое пока что работало… Именно так — работало. В смысле, что вообще работало, а не конкретно сейчас, посреди ночи.

А обычные торговые ряды у нас закрылись, ещё когда отец был жив.

— И в чём беда? Надо — значит, вали! — подбодрил я Киселя.

— Ссыкотно… На службу идти боюсь: там, говорят, плохо всё. Гробы стопками возвращают. А я жить хочу… Вот и думаю, может, резануть пирожка такого… Не до смерти, чтобы не на каторгу, а так всамомалость, чтоб обосрался? Задрали они, а так обдрищутся, и порядку вокруг больше станет…

— Не, ну так-то не надо… Срок тебе всё равно мотать придётся! — решил остудить его пыл я. — Может, работу какую лучше поискать… Выкуп от службы заплатить…

— Да кому мы нужны в городе? Работу найти сложнее, чем присесть! — горько ответил Кисель. — Думаешь, я не пытался…

— Знаешь что… А давай мне свой номер для связи, — предложил я. — Может, подвернётся что, и я с тобой свяжусь. И погоди пока резать пирожков. Толку от этого не будет. Только потеряешь.

Одно из отличий местных гопников от их коллег из мира Андрея заключалось в том, что сидеть в тюрьме они не хотели. Да, саму возможность отправиться в места не столь отдалённые воспринимали философски… Но специально, для наработки авторитета — не рвались.

Пока мы с Киселём обменивались контактами, подъехала моя бричка. Попрощавшись с соседом, я сел в машину и назвал адрес. Сам же достал агитку движения «Без Тьмы» и решил перечитать. Всё было в ней простеньким, как будто наивным, непричёсанным…

И именно в этой наивности крылся настоящий профессионализм составителей.

Если бы я создавал такое движение, тоже делал бы ставку на тех людей, кто попроще. И у кого на жизнь обид побольше.

А кто подойдёт для этих целей лучше, чем те, кого местная шпана звала «обоссанами» и «пирожками»? Мальчишки, и гопотой не ставшие, и не сумевшие дать гопоте отпор. Даже я, хоть и был странным подростком, кое-как находил силы отбиваться.

Пару раз, конечно, приходил с битой мордой… Но со временем вписался в структуру местного общества с ярлычком «странный придурок, но вроде бы свой» — и больше меня не трогали.

А пирожки не нашли в своих сердцах воли к сопротивлению. И таких местные подростки регулярно гнобили. Некоторые, конечно, потом собирали силы в кулак и давали хоть слабенький, но отпор. Ну а другие, бедолаги, так и ходили грушами для битья…

Вот на них и был нацелен текст агитки. Тут было всё: и лозунги о том, что они вместе, и что закон и царь якобы на их стороне. Их подбадривали: мол, вы можете, вы — сила. И незрелые, обиженные на весь свет мозги откликались на подобную агитацию.

И, что самое неприятное, такими людьми очень легко было управлять.

— Выбросили бы вы эту гадость, ваше благородие!.. — водитель заметил бумажку в моих руках и как-то недобро покосился. — Неужели поддерживаете?

— Проявляю любопытство! — признался я. — Я три года служил, а дальше в Покровске-на-Карамысе учился. А теперь вернулся — и вижу у нас в Ишиме такое…

— Дерьмо это, ваше благородие, как есть!.. — скрежетнув зубами, пояснил водитель. — Ходят молодые придурки, подставляются перед двусердыми, чтобы тех на каторгу отправить…