Из соседних комнат вышел один из подручных Хиггса, в руках он держал огромный сундук.

– Мы это забираем, – пробурчал он.

– Да это просто грабёж. – Голос жены Гуго дрожал от злобы. – Верните наши вещи на место!

Она вдруг подскочила к грабителю и схватила того за руку. Но здоровяк лишь отмахнулся, и женщина отлетела к стене. Ударившись головой, она вскрикнула, а потом упала без чувств.

Агнес с криком кинулась к матери.

– Берите что хотите, – поднял руки Гуго. – Только уходите…

– Выносите мёртвых! Выносите мёртвых!

Роберт остановился, пропуская двоих измождённых тяжёлым трудом мужчин, тащивших за собой повозку с трупами. Один из них споткнулся и упал, второй тут же замер, опуская свою оглоблю.

– Выносите мёртвых! – крикнул он ещё раз и опустился на камни рядом с товарищем.

Роберт обошёл их, заглянув в повозку. Он насчитал пять трупов, лежащих в телеге в неестественных, изломанных позах. Отвернувшись, Роберт пошёл дальше.

Как ни странно, ребёнок на его руках поутих. Время от времени Роберт останавливался и прислушивался, не умер ли тот, но каждый раз с облегчением замечал, что младенец дышит. Нести его было трудно.

Несколько раз Роберт засыпал на ходу, но каждый раз умудрялся сразу же очнуться и не упасть. Один раз только опрокинул корзину с вялеными яблоками, стоявшую рядом с дорогой, но сидевший рядом с ней старик даже этого не заметил. Возможно, он уже был мёртв.

«Столько мёртвых вокруг, – говорил внутренний голос. – Зачем бороться за жизнь, если она всё равно закончится вот так? Тебе не пережить чумы.

Если тебя не убьёт болезнь, то зарежут в подворотне, или растопчут лошадьми, или ты просто околеешь от голода. Тебе незачем дальше сопротивляться!»

Но Роберт заметил, что, чем больше он проходил, тем фальшивее становился этот голос. С каждым шагом лодочник словно доказывал себе и всему миру, что ещё жив и готов бороться за жизнь. И даже не только за свою.

Завернув за угол, он увидел у дома пекаря крытую повозку, к которой шёл чумной доктор. Линзы в его страшной маске на мгновение сверкнули, отразив тусклый свет, а потом он шагнул в повозку. Следом из лавки вышли старуха и двое крупных мужчин, тащивших чемоданы и свёртки. Роберт замер, узнав людей, ещё сегодня утром избивших его в его же доме. Даже сделал несколько шагов в сторону, в переулок. Спрятавшись за ящиками, он почувствовал, как бьётся от страха его сердце – а потом посмотрел на ребёнка на своих руках и порадовался мысли, что тот не кричит. Почему-то Роберту казалось, что если те люди увидят его и узнают, то, несомненно, снова изобьют. А то и того хуже.

Когда повозка укатила, Роберт осмелился выйти из своего укрытия. Дверь в дом лавочника была по-прежнему открыта. Шатаясь на каждом шагу, он прошёл в лавку и тут же услышал плач наверху. В задней части лавки была лестница на второй этаж, в комнаты, где жил Гуго со своей семьёй – но подняться по лестнице Роберт уже не смог. Облизнув пересохшие губы, он прохрипел:

– Помогите!

Получилось очень тихо, и его никто не услышал. Он хотел было крикнуть погромче, но тут его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Перед тем, как потерять сознание, Роберт из последних сил прижал к груди ребёнка и постарался упасть на спину. Уже проваливаясь в темноту, он услышал, как проснувшийся ребёнок снова закричал.

Когда старуха миссис Далтон со своими отпрысками получила свою плату и убралась из докторского дома, тот позвал слугу:

– Помоги мне раздеться.

Немой старик Уэйд сделал всё и тихо убрался восвояси. Хиггс убрал свой чёрный, наводящий ужас на людей костюм, разделся догола и встал перед зеркалом в полный рост. Долго он рассматривал чёрные бубоны у себя в подмышках, в паху и на шее, размером с голубиное яйцо каждый. От них чёрной паутиной по коже расползался ужасный рисунок. Доктор посмотрел на свои почерневшие пальцы и направился к столу. Пока он ещё может писать, он должен написать ещё одно письмо.

Сжимать пальцами перо было больно, но Хиггс писал, не останавливаясь.

«Дорогой Генри! Рад был получить твоё письмо, узнать, что с тобой всё в порядке. Меня также болезнь пока не тронула. Боюсь загадывать наперёд, но сейчас я днями и ночами молюсь Господу нашему, чтобы чума обошла мой дом, и чтобы я снова смог тебя увидеть. Я знаю, ты тоже очень хотел бы увидеть меня – но не торопись. Лучше будет, если ты пока останешься в деревне. Я пошлю к тебе Уэйда, с ним можешь вновь передать мне письмо – но только ни в коем случае не разговаривай ни с кем другим, кто прибудет из города. Я знаю, тебе скучно жить со своей тёткой вдали от Лондона, но это, поверь мне, ненадолго. Уже скоро болезнь отступит, и ты снова сможешь вернуться в родной дом.

Возможно, в ближайшие недели я буду сильно занят, поэтому на следующее твоё письмо, быть может, отвечу не сразу. Но ты не бойся – мы обязательно увидимся…»

Судорога свела пальцы Хиггса, и по письму расползлась клякса. Выбросив лист, он переписал заново весь текст, но уже к последним словам понял, что больше писать не может – боль в руке становилась невыносимой.

Поэтому он закончил письмо так, как смог:

«…Пора идти, долг зовёт меня. Помни: следуй всем моим указаниям и верь только своей тётке и моему верному Уэйду, а остальных пока остерегайся.