Дрюня бросил взгляд на Осси. Воительница стояла чуть в сторонке, улыбалась. Её распахнутые глаза пытались уловить всю картину ужаса, происходящего на центральной площади каменного города. Окровавленные глаза впивались в потерянные лица жителей, на которых до сих пор страх граничил с ужасом. Испытывали Осси наслаждение от увиденного? Видимо, да. Её улыбка была широкой и искренней, и она даже не пыталась её спрятать от наших глаз. Она не пыталась спрятать её от мира.

— Осси сражалась против меня за мир, — сказал мне Дрюня, — и посмотри, кем она стала.

— Она выросла, ушла наивность. Вкус битвы и запах крови навсегда останутся теми самыми чувствами, вновь ощутив которые она будет вспоминать цену жизни. И будет помнить, что значить проживать обесцененную жизнь.

— Червяк, это безумие. Всё, что ты хочешь реализовать — полное безумие. И оно уже здесь, у наших ног! Осмотрись…

— Я чувствую каждого. Мне даже не надо заглядывать им в глаза. Их мысли, их еще не родившиеся слова на губах — всё это у меня в голове. Эти люди уже другие. У них началась другая жизнь, и кто сказал, что она хуже прежней? Дрюня, я вижу в твоих глазах понимание. Ты всё прекрасно понимаешь, но почему ты отказываешься заглянуть в будущее.

— А мне и не надо никуда заглядывать. Будущее стоит передо мной. Ты, Осси… этот уродец Хейн! А потом рядом с вами встанет целая армия таких же уродцев в кровавых доспехах.

— И почему тебя пугает это?

— Я боюсь, что мы можем занять не ту сторону, — бросил Дрюня.

— А ты не должен бояться. Помни одно — победители выбирают сторону.

На наших глаза обращённая в кровокожих толпа начала медленно рассасываться. Крики, вопли и рёв прекратились, люди еще стояли какое-то время, рассматривая свои руки и ноги, после чего покидали площадь, уходя по своим домам. Им больше не нужна пища, вода, походы в туалет и принятие тёплого душа по утрам. Возможно, останутся привычки, и они продолжат совершать житейские дела, но в скором времени и они сойдут на нет. Всё, что им остаётся — ждать. Ждать, когда к берегу их города приплывут корабли. Они выйдут из домов, гонимые инстинктом самосохранения и примут битву. Их кровь вспыхнет, забурлит с шипением, отправляя людские тела во спасения своего дома. Никто не убежит, кровь не знает страха.

— Они разбрелись по домам, словно домашний скот, — сказал я Дрюне. — Всем нужен пастух, понимаешь? Человек ты, или кровокож, если не будет пастуха — все умрут. Если не ухаживать за скотиной, она заболеет, сгниют выросшие копыта, не отпиленные вовремя рога упрутся в виски и будут причинять бесконечную боль, до тех пор, пока не прорастут в череп и не вопьются в мозг. Этот скот заражён, но мы еще можем предотвратить заражение другого стада. Глянь на Зико, парень знает цену своей жизни. Знает цену свободы. А его люди? Они молча приняли свою судьбу на этих крестах! Их руки были прибиты к распятию гвоздями! Эти психи прибили их к крестам огромными ржавыми гвоздями, а потом забрали их жизни, а тела бросили к ногам улюлюкающей толпы. Я боюсь даже представить, что они могут сделать дальше, когда пойдут по другим деревням. И да, возможно они никого не станут убивать, но им ничего не мешает залезть к ним в головы. Им ничто не будет мешать сделать из них таких же безумцев, жаждущих зрелища и крови. Ждущих очередной кровавой казни, как какой-то праздник, или новый год. Их разум будет извращён и испорчен. Рано или поздно, такой скот умрёт. Вымрет. Посмотри на Осси, представь, если она с наслаждением наблюдала бы, как казнят людей, а после требовала бы добавки. Ты хотел бы ей такой участи? Ты хотел бы ей такого мира?! А! Ответь мне!

— Нет! — сорвался Дрюня.

— Если нас убьют, тогда на этой земле у людей начнётся жизнь еще хуже, чем при войне. Поверь мне, мой друг, я своими глазами видел эту жизнь. Я трогал её, касался вот этими кончиками пальцев. Дрожал от страха, и наблюдал за безумием взрослых, готовых убить друг друга за кусок хлеба или глоток чистой воды. Да, мы обратим тысячи людей в кровокожих, но тем самым спасём в сотни раз больше, оставив их сердца и разум в чистоте. Они даже не познают вкуса горького яда.

— Боги не должны участвовать в войне…

— Значит, мы не боги.

Он хочет сделать всё по-своему, но мне видится всё иначе.

А самое приятное, он осознаёт силу моей власти, её непоколебимость и неприступность. Я продолжаю общаться с ним как с другом, так как он по-прежнему является моим другом, но сложные решения отныне принимаю я.

У меня одно просьба — больше не перечить мне! Они должны слушаться и подчиняться. Такова реальность. Таков наш путь.

Впереди нас ждёт долгий путь. Мы пройдём по тропам минувших путешествий и взглянем в глаза жителям знакомых нам деревень. Кажется, что всё так просто. Пришёл, поздоровался и ушёл. Но если бы всё так было просто. В хрупкий мир и бытовую жизнь мы принесём за собой туман войны. Влажный, зябкий, медленно ползущий по людской коже и через поры пробирающий до костей.

Когда всё было решено и разговор оборвался после моих решительных слов, мы покинули Дарнольд — город из гладкого камня.

Зико и его компашка с огромной толстухой по прозвищу голодна Бэтси отправились в свою деревню, окружённую густым лесом. Там их никто не найдёт. По идее. Но уже стал очевидным тот факт, что безопасных мест на этой земле больше нет. И даже если ты прячешься — всегда будь готов сразиться.

Зико отказался от моего дара. Они все отказались от моего дара, когда я им предложил стать такими как я. Оружие, вложенное в их ладони, прекрасно справлялось с любой угрозой, возникшей на их пути, и доспех из застывшей крови мало что мог изменить. Да и в верности их отряда я мог не сомневаться; когда мы вернёмся, Зико присоединиться к нам с целью очистить эти земли от новой угрозы. Он обещал. Он поклялся, когда стоял в огромной комнате напротив сидящего на кровати отца.

Я не стал обращать отца Зико в кровокожа. Да, он был виновен больше других, но тем и суровее наказание, когда тебе не дают возможность искупить свою вину. Его испуганные глаза будут взирать на пришедший ужас с моря через огромное окно в каменном доме, и всё, что он сможет — забиться в угол и ждать своей участи, уставившись на дверь обезумевшими от страха глазами. Такое расположение дел устраивало Зико. Он и его люди привыкли сражаться за свою жизнь, и новая битва их ничуть не пугала.