Мои послушные марионетки. В каждого я вложил частичку себя. В каждого вложил осколок своей широкой души, чтобы они смогли сразиться в честном бою за свои свободу и души. И когда мы уйдём, их покорность останется неизменной. Она никуда не денется. Разбежаться по углам как крысы они не смогут. Они будут вынуждены сразиться за право жить на этой земле с чистым сердцем.

Я стоял на деревянном пьедестале на целый метр выше ревущей толпы. По обе стороны от меня — огромные деревянные кресты, высокие и жуткие. Проходящий сквозь мой доспех горячий воздух разил медленно тлеющей на солнце древесиной и скисшим запахом пота, исходившим из самых недр дубовых распятий, в которых выделения от распятых людей впитывались как в губку.

Восходящее за моей спиной солнце кинуло в толпу две жутких тени. Два огромных креста поплыли по людским головам, заставляя их на короткое мгновение заткнуться. Я видел, как вопящий мужчина глядел своими окровавленными глазами на солнце, а потом утих, когда серая пелена опустилась на его бледный лик, еще не спрятавшийся за маской. Лицо медленно заплывало кровью. Слой за слоем. Пока кожа совсем не пропала из виду под твердым доспехом, зафиксировавшим ему челюсть в разинутом состоянии. Он умолк только из-за этого. Никакого чуда здесь не было. Крик сменился мычанием. Мужчина силился закрыть рот. Корка доспеха на щеках треснула, багровые осколки посыпались на алую гладь. Мужчина вновь умолк, сумев полностью закрыть свою пасть.

Он прозревал случившееся, медленно.

Огромная тень от креста поплыла к других вопящим, оставив перерождённого стоять на коленях перед ослепительным солнцем и с одурением глядеть окровавленными глазами в голубое небо.

Доставляло ли мне удовольствие смотреть на их мучения? Да! Несомненно. Из кучки слабых духом людишек, пресмыкающихся и бегающих за хвостом своего хозяина, я сотворил Людей. Страх перед неведомой силой больше не бросит их на колени. Больше не заставит слепо следовать по неправильному пути ради сытой жизни.

Я даровал им возможность избрать истинный путь.

Когда рёв обезумевшей толпы начал утихать, я спустился с подиума к моим друзьям. Вперившиеся в меня взоры были по-своему разнообразны. Я видел в их взглядах недоумение, злость, ненависть и даже радость. Я мог с каждым разделить их чувства. Мне были понятны их переживания.

— И что мы будем делать дальше? — спросил Дрюня, поглядывая на меня с лёгких недоумением.

— Нам нужна армия, — ответил я.

— А это что? — резким взмахом левой ладони Дрюня нарисовал дугу над вибрирующей толпой на центральной площади.

— Ты хочешь вместе с этими людьми вступить в бой с сильным врагом?

Дрюня молчал. Сжимал до хруста древко секиры, но молчал. И пока он обдумывал мои слова, я продолжил:

— Эта толпа не достойна идти в бой с нами. Но они достойны шанса на искупление, которое я им даровал. Мы могли бы уйти спокойно, никого не трогая. Оставили бы их со своими мыслями и страхами наедине, но тогда бы они разбежались по этой земле как блохи по собаке. Грязь в их головах нельзя разносить дальше дома. Она заразна. Она уже их отравила.

— А ты типа доктор у нас?! Ты их вылечил?

— Давай считать, что я сделал им прививки. Каждому!

— Даже детям!

— Да. Даже детям.

Среди вопящих и кричащих в толпе кровокожих я видел младенца, валяющегося на алой глади. Рядом с ним на корточках стояла женщина. Видимо, его мать. Она громко вопила, пыталась со своей ладони содрать пальцами отвердевающую корку, абсолютно не понимая, что с ней происходит. Когда только всё началось, она выронила своё дитя. Ребёнок громко ревел, а когда упал наземь — умолк. Тогда он умер, но лишь на миг. Я почувствовал это, почувствовал, как медленно погибало сознание в проломленном черепе, когда сердце перестало биться. Большего мне не надо. Стоявшая на корточках женщина протянула руки в кровавой корке к младенцу, чей родившийся крик сменился противным бульканьем. Дитя, как и его мать, обратилось в кровокожа, и его вторая кожа будет расти вместе с телом. В мозгу матери ожившего ребёнка теперь текла совсем иная химия, лишённая гнева и ненависти. Эта женщина была по-настоящему рада спасению своего младенца, несмотря на их новый облик. Несмотря на их новый образ жизни. Эта женщина обрела способность не только сострадать, но и быть благодарной.

Я обратил всех в кровокожих. Кто-то из обращённым посчитает это проклятьем, а кто-то — даром. Как и дарованную нам жизнь. Меня печалило лишь одно — что столь очевидную истину бытия не все понимают.

— И из кого ты собираешься набрать себе армию?!

Дрюня всё никак не мог угомониться. Когда все смерились и осознали происходящее, мой гнойный друг зачем-то пытался получить ответы на очевидные вопросы. Он утратил своё лидерство, уступив первое место на пьедестале мне. Теперь всё будет по-моему. Теперь я буду решать, как мы поступим дальше.

— Червяк, ты что… — Дрюня почти срывался на крик. — Ты хочешь людей свободных деревень обратить в кровокожих?!

— Если мы этого не сделаем, то на этой земле не останется свободных деревень. Война вот-вот обрушиться на побережье этого города и устремиться в глубь, в леса, в деревни, в людские души. Да и как можно назвать сотни деревень свободными, когда каждые пять лет детей этих «свободных» деревень нагло и бесчеловечно отрывают от материнской сиськи и увозят прочь.

— Так быть может, это такая малая жертва ради мира! — настаивал мой друг. — Ты не думал об этом, Червяк?