— Надо было ехать на моей карете, — с тяжелым вздохом заметил я, ощущая каждую кочку под колесами. — В вашем тарантасе все кишки выплюнешь, пока до Тифлиса доберешься. Да и охрана… — я многозначительно оглядел нас двоих в салоне, — просто за гранью возможного. Вынужден буду доложить куда следует. Прошу без обид, штаб-ротмистр. Служба прежде всего. Кстати, вы так и не представились?

Совершенно выбитый из колеи жандарм молчал, минуту напряженно обдумывая сложившуюся унизительную обстановку. Казалось, слова давались ему с огромным усилием:

— Штаб-ротмистр… отдельного жандармского корпуса… Лохов… Илья Васильевич.

Я ощутил, как смех подкатывает к горлу комком. Едва сдержав приступ, я судорожно сжал губы, но лицо все равно исказила невольная гримаса — смесь дикого веселья и попытки сохранить серьезность. Из глаз брызнули слезы.

— Вы что, граф? Вам дурно?! — испуганно воскликнул Лохов, заметив мою реакцию. Его собственная обида мгновенно сменилась тревогой.

— Не… не обращайте внимания, Илья Васильевич, — с трудом выдавил я, отворачиваясь и делая вид, что вытираю со лба несуществующий пот. — Проклятые… последствия тяжелой контузии. Иногда так… схватывает. — Мне с огромным трудом удалось выправить черты лица, подавив остатки смеха, но легкая дрожь в уголках губ еще оставалась.

— Может быть, к доктору? — голос Лохова дрожал от неподдельной тревоги. Он явно опасался, что высокопоставленный арестант скончается прямо в его карете.

— Нет смысла, Илья Васильевич, — я с усилием покачал головой, изображая страдальческую гримасу. — Кого только не посещал, светила медицины только руками разводят. Лишь одна настойка хоть как-то облегчает эти проклятые спазмы… — Я тяжело вздохнул, нарочито морщась, будто боль снова накатывала.

— Так примите же ее сейчас! — почти выкрикнул Лохов, его пальцы судорожно сжали край сиденья.

— Она… осталась в гостинице, — развел я руками с видом глубочайшего сожаления. — Совсем из головы вылетело в этой суматохе.

Лохов замер на мгновение. На его лице боролись страх ответственности, досада и остатки служебного рвения. Наконец, он резко высунулся в окошко, крикнул кучеру: — Стой! К гостинице «Астория»! Быстро!

Пока карета, скрипя всеми своими расшатанными суставами, разворачивалась, Лохов повернулся ко мне. Его взгляд стал жестче, профессиональным: — Ваше сиятельство… вы даете слово чести, что не предпримете попытки к бегству или иных… противоправных действий? Просто возьмёте вещи и настойку?

— Слово чести дворянина и офицера, Илья Васильевич, — я приложил руку к сердцу с подчеркнутой торжественностью. — Только самое необходимое и целебное снадобье. Более ничего.

— Граф, — Лохов слегка смутился, но продолжил, понизив голос, — насчёт вашей кареты… Вы действительно можете ею воспользоваться?

— Несомненно, — кивнул я. — Она моя личная собственность, усиленные рессоры, мягкий ход… удобная вещь.

— Видите ли… — Лохов потёр переносицу. — Моя карета… она и до Пятигорска-то добралась чудом. На перевале ось треснула. Ехать обратно на ней — чистой воды безумие. Рисковать вашей драгоценной жизнью я не имею права. — В его голосе звучало искреннее беспокойство, смешанное со стыдом за состояние казенного имущества.

Подъехали к подъезду гостиницы. У парадного как раз суетился Андрей. Увидев меня, выходящим из жандармской развалюхи в сопровождении растерянного ротмистра, он остолбенел. Его лицо отразило целую гамму чувств: шок, недоумение, тревогу.

— Петр Алексеевич?! — Андрей шагнул навстречу. — Ты… как освободился? Или… — Его взгляд метнулся к Лохову, полный немого вопроса и настороженности.

— Пока не освободился, Андрей, — ответил я спокойно, но так, чтобы Лохов слышал. — Планы изменились. Я забираю карету. И беру с собой… — я обернулся к ротмистру: — Илья Васильевич, вы не возражаете, если меня будут сопровождать двое моих людей? Мало ли, что в дороге случиться.

— Э., двоих допускаю. — разрешил Лохов.

— Аслан, Паша, со мной. Собирайтесь.

В номере собрал всё необходимое и, самую важную вещь, положил в нагрудный карман, дав себе слово держать её всегда при себе.

Мы двигались в сторону Владикавказа неспешно, мерный стук копыт по дороге нагонял дрему. Моя комфортная карета была не чета жандармской развалюхе.

Вдруг Лохов нарушил тишину, его голос прозвучал неестественно громко после долгого молчания:

— Скажите откровенно, ваше сиятельство… Ваши люди… Они всерьез собирались вас отбить? — Он не выдержал монотонности дороги и гнетущей неопределенности.

Я повернулся к нему, встретив его беспокойный взгляд:

— Илья Васильевич, ну что вы. Обычная тренировка, отрабатывали взаимодействие. Вы же человек неглупый — прекрасно понимаете, что бегство в моем положении было бы чистейшим безумием и только усугубило бы ситуацию. — Я говорил спокойно, почти бесстрастно.

Лохов проглотил слюну, его пальцы нервно постукивали по колену:

— А насчет доклада… О нашей… скажем так, нерасторопности… Это была попытка напугать меня? Заставить быть сговорчивее?