Гильзай сверкнул глазами — не сказал бы, что гневно. Что-то прокричал своим людям. Афганцы начали разъезжаться в стороны, не спуская с нас настороженных глаз.

— Камни! Они с тобой? Ты нашел их? — в его голосе послышались просительные нотки.

— Завтра! Все завтра, — ответил я и скомандовал своим людям. — Держать строй! Руки на ружьях, но первыми огонь не открываем!

Снова приняв гордый вид, возбужденный новой легкой победой отряд двинулся за моим конем в сторону ворот в караван-сарай. Люди Зачетова приветствовали нас криками, но продолжали держать карабины, направленными в сторону афганцев.

— Что тут у вас, Гавриил?

Урядник поморщился, как от зубной боли.

— Да приехали, нехристи, сперва зубы нам заговаривали облыжно: дескать, чувствуем к урус-казак неизъяснимую любовь. А потом как давай стращать. Пытались нас в комнаты загнать, пришлось малеха во дворе потолкаться. За грудки хватались, но до стрельбы дело не дошло. Тут Кузьма зембуреку свою как положит прямо перед ними. «Выметайтесь, говорит, а не то всех тут положу, у меня тута картечь, хоронить неча будет!» Фитиль зажег, уже почти поднес к пушке. Ну те и сдулись — очень уж они орудию уважают…

Я устало рассмеялся. Идея взять в поход один единственный зембурек мне до последнего момента казалась перебором, а вот поди ж ты — пригодился фальконет.

— Что с девушками?

— Спужались малость, особливо персиянка твоя. В комнатах ждут, с ними Кузьма теперь. Охраняет.

— Лошадь мою обиходьте! — попросил я, спрыгивая с аргамака.

Туркмены давно нас научили, как поить ахалтекинца в горячем его состоянии: воды дать вволю, но всегда после этого скакать на нем во весь опор, для того чтобы «смешать воду с кровью и возвести ее до температуры животного тела». Верно сие или нет, мы не знали, но много раз имели случай убедиться, что при правильном уходе мышцы и дыхалка коня остаются в прекрасной форме.

— Сделаем, вашбродь!

— Не забудь о постах. Сегодня усиленная стража. Раз фальконет засветили, пусть его жерло смотрит на улицу прямо через ворота.

Зачетов внимательно вгляделся в мое лицо, словно рассчитывал найти в нем ответ на загадки царицы Савской.

— Все так серьезно, Петр Василич?

Я страдальчески вздохнул.

— Сделаем, — повторил он и весело добавил. — Этот караван-сарай на совесть укреплен. От полка смогем отбиться. На башни по углами и по периметру крыши людей расставлю.

Подъехавший к нам поближе Козин внимательно прислушался к моим распоряжениям — он-то был в курсе, с какими гостинцами мы вернулись — и не удержался от вопроса:

— А чего, Вашбродь, верховые, что нам по пути попались, глазенапы свои повылупляли, да и сбегли? Думал, заварушка буде…

— Сбегли и сбегли, — отмахнулся я. — Баба с возу, кобыле легче! Людям отдыхать.

Отдал поводья аргамака подскочившему Мусе и отправился в свою комнату. В арочной нише, за которой скрывалась дверь в девичью обитель, отирался Кузьма. Махнул ему рукой, призывая к колодцу в центре двора караван-сарая, скидывая на ходу черкеску, насквозь пропотевший бешмет и еще более потную нижнюю рубаху.

— Слей мне!

Назаров, ни слова не говоря, набрал воды и помог мне ополоснуться по пояс.

— Ух, хорошо!

Я растерся рубахой, скинул ее и бешмет на руки Кузьме, надел черкеску на голое тело и вернул на место снятый на время мешочек с бесценным грузом. Туда, где висел ранее снятый на время крест и оставленный на месте кисет с донской землей.

— Слугам отдай, чтоб постирали. Утром чтоб все было как новое, — великан послушно, по-совиному угукнул. Я кивнул на арку, где он караулил. — Что там? Слезы-сопли?

— Не! Ругаются.

— С чего б им ругаться?

— Бабы! — как о чем-то само собой разумеющимся прогудел Кузьма.

Я досадливо крякнул и направился в девичью комнату.

Из-за деревянной двери доносились спорящие голоса на повышенным тонах.

Зашел, не утруждая себя предупреждающим стуком.

— Что за спор, а драки нет? — окликнул девушек с порога, удивленный, что в меня не полетели подушки.

Раскрасневшаяся Марьяна сдунула с лица мешающую прядь и, нисколько не удивленная моим появлением, обвиняюще ткнула пальцем в Зару.

— Вот!

Что означало ее «вот!», понять было непросто. Персиянка совершенно утратила свой прежний вид шамаханской царицы. Лицо заплаканное, опухшее, но в глазах поселилась какая-то решимость вместо привычной ласки взора.

Да, персиянка превратилась в натуральное пламя. Стенала, жаловалась на жизнь и… обвиняла. Не так она себе представляла судьбу наложницы геройского юзбаши.

— Где роскошь гарема? — возмущалась она, подтверждая аксиому, что женщина всегда способна соорудить из ничего шляпку или скандал.