(4) Именно столько лошадей привезло в Петербург в 1802 г. бухарское посольство Ишмухаммада Байкишиева.

Чарджуй, Чахар-Джуй по-персидски значит «четыре русла». Давным-давно тимурид Бабур, основатель империи Великих Моголов, так назвал это место, когда решил посетить древнюю цитадель Амуль. Важная точка на Великом Шелковом пути, защита одной из главных переправ через Аму-Дарью, она не устояла перед напором времени и азиатским катаклизмами. Но переправа сохранилась, пережив всех, кто проходил в пустыню с огнем и мечом — сельджуков, монголов, Тамерлана…

Почему в древности решили именно здесь устроить переправу? Я не находил ответа — Аму-Дарья здесь была довольно широка, противоположный берег разглядеть непросто. Километра полтора, если использовать привычную мне метрическую систему. Течение быстрое, большие паромы, курсировавшие между берегами, прилично сносило вниз по реке. Потом их подтягивали к пристани лошадьми и с помощью багров.

Напрягая зрение, рассмотрел, как на бухарской стороне, сплошь утопающей в песках и плоской как блин, носятся отряды всадников в разноцветных халатах, то съезжаясь в большие группы, то распадаясь на одиночек. За ними в мутном воздухе пустыни можно было разглядеть почти мираж, контуры небольшой крепости, давно пережившей свои лучшие дни. Может быть, чуть лучше, но ненамного выглядели небольшой крытой базар в городе на нашей стороне и обветшалые, когда-то высокие глинобитные стены местной цитадели, покрытые трещинами, и с амбразурами, похожими на дырявый рот старца. А неподалеку возвышалась еще более древняя крепость — тот самый Амуль, подаривший название переправе. Бури и ветры пустыни ее давным-давно доконали.

Н-да… задача… Атаман поручил мне пошуметь, выманить на хивинский берег бухарцев. И как это сделать?

Я подъехал к пристани. У единственной барки-парома толкался небольшой караван, не решаясь на переправу. Паромщик, довольный жизнью туркмен, не обращая внимания на трусливого караванбаши, валялся на лавке и напевал с серьезным видом заунывный мотив, способный разогнать всех потенциальных клиентов. Со мной был Есентимир, и это облегчало дело.

— Есенька, — по-свойски обратился я нашему толмачу, — передай перевозчику мой приказ. Пусть отправится на тот берег и передаст командиру джигитов, что так гордо раскатывают на другой стороне, что Чарджуй отныне под охраной урус-казаков. Любой, кто сунется на этот берег, останется без головы. Нас всего сотня, но мы их не боимся. Пусть хоть тысячу сюда пришлют — всех покрошим!

— Тысячу не пришлют, — задумчиво ответил Есентимир. — Тут всего шесть каюков плавает. Пять на той стороне, один на этой. Если пошлешь паромщика, у них будет шесть, в каждом можно перевезти 80 воинов… Это будет… Это будет…

— Немного меньше, чем пять сотен, — подсказал я. — Отличный расклад! Для нас — самое то!

Киргиз неверяще покачал головой. Посмотрел на паромщика. Что его смутило — моя бравада или собственные навыки переговорщика?

Оказалось — второе.

— Не поплывет. Забоится.

— Тогда я ему паром сожгу, так и объясни. И еще скажи, чтобы был крайне убедителен. Пусть передаст бухарцам, что их сестры скоро будут греть мою постель, а матери… Ну, не знаю. Придумай что-нибудь убойное. Чтобы их аж от злобы расперло.

Есентимир цокнул языком.

— Если паромщику пригрозить, что паром сожжем, он все за нас сам сделает. Отомстить захочет. Он тысячу танга в год платит за право перевозки, любой на его месте разозлится.

— Ну так действуй, — я с удовольствием потянулся.

Наш толмач зашагал к перевозчику с решительным видом — уже привык, что я слов на ветер не бросаю. Через минуту с берега понеслись яростные крики. Чтобы придать ускорения процессу, вытащил из седельной кобуры пистолет, проверил затравочный порох и выстрелил в сторону реки над головами спорщиков. Вернее, попытался выстрелить. Пистолет позорно дал осечку. Ну до чего ненадежное оружие, эти кремневые пиф-паф! То кремень подведет, то порох, то вообще не пойми что… Не пистолет, а упертый ишак!

Пока возился с ним, паром отчалил и бодро двинулся к противоположному берегу, сносимый течением. У меня не было уверенности, что его владелец выполнит порученное, но, как говорится, попытка не пытка. Все равно ничего иного, кроме как бросить вызов бухарцам, мне в голову не пришло. На месте их командира я скорее заподозрил бы засаду, но кто знает, какие демоны завладели его душой? Быть может, найдется в войске смельчак, возжелавший лично пролить первую кровь урусов?

— Муса! — окликнул я денщика. — Поспрашивай местных: в какое место паром с того берега сносит? Наверняка, они точно знают.

Все сложилось: нам и место показали, и паромы, набитые людьми, с того берега отчалили. Осталось приготовить все по первому разряду, чтобы встретить «гостей» со всем нашим донским радушием.

Обычно паромы прибивало к мелководью, отделенного от берега неглубокой протокой. Там в них запрягали лошадей, и они тянули барки почти две версты до пристани, неглубоко увязая в песчаной косе, тянувшейся до самого Чарджуя. Как по мне, супервариант для того, что я придумал.

— Урядники! Раскладывайте в линию верблюдов под углом к реке. Пришла пора испытать наши зембуреки в бою!

Помнится, я сетовал на отсутствие пулемета. А зачем мне пулемет, когда у меня в распоряжении сорок фальконетов, заряженных картечью? Сорок! Площадь накрытия, плотность огня даже одного залпа — прелесть! Да мы превратим паромы с их злобной, жаждущей нашей крови бухарской начинкой в дуршлаг. Так и объяснил свою задумку унтер-офицерам, а те передали казакам. По-моему, все так возбудились от перспектив, что с трудом дождались, пока барки до нас добрались — разве что не приплясывали на месте от возбуждения.