Наверное, я, действительно, многого не знаю про взаимоотношения моей матери и моего крымского деда, раз не могу понять причины такого бурного веселья.

— А что ж смешного? — аккуратно спросил я.

— Каждый раз, когда отец присылает весточку, он с посланием присылает новый кинжал, — объясняла причину веселья мама.

— Этим кинжалом он просит свою дочь зарезать меня, — вставил свою лепту в рассказ отец. — У меня уже более четырёх десятков таких кинжалов. Хоть лавку свою открывай и торгуй!

— Так в чём же тайна? Всё это я знал и раньше, — спрашивал я. — И весточка у меня есть же для деда. Но и я сказывал, что убью его, коли ворогом мне станет

— Честный ты, сын! Пустое то письмо. Мы токмо лишь проверяли тебя, как ты… Осерчаешь ли, не пойдешь ли жаловаться. Ты прости за то, но сам же говорил, вот год назад и говорил и ссорился со мой, — уже серьезным голосом сказал отец.

Очень интересно. Родные проверяют меня на порядочность. Значит мой реципиент был еще и с родителями груб. Ну это уже другая история, сейчас я строю новую реальность, где есть место уважению и любви к родителям. Но и я не собирался предавать Отечество. А вот использовать полученные возможности и связи… Вот это нужно!

— О том, что мы ведём постоянную переписку с крымским беем, ты, сын, знать не мог. Мы скрывали это от всех. Не знаешь ты и того, что дед твой, коли случится оказия, поможет. Он нынче не друг и не соратник хану. Из-за меня таким стал. Ведают иные, что я в православии покрестилась, — с явным сожалением в голосе говорила мне мать.

Как всё-таки хорошо, что в этом времени нет никаких специальных служб и контрразведки. Иначе меня, как внука крымского бея, не то, что в гвардию бы не записали, а и в какой-нибудь пехотный полк определиться не смог бы. Вот интересно, а знает ли Андрей Иванович Ушаков о моей родословной?

Впрочем, в этом времени самую главную роль играет, кто твой отец. Казаки и вовсе почти поголовно женятся на различных черкешенках да крымчанках. А вот то, что у России потенциально есть хотя бы кто-то, кто может если и не другом стать православному государству, так хотя бы и не врагом, — вот это очень важно.

Мы ещё немного поговорили с родителями, ну, а после я всё-таки пошёл на службу.

Был, правда, не понят ни мамой, ни отцом. Меня даже пожурили, что я оставляю в такой важный момент свою жену. Но я всё же пошёл в расположение батальона.

Жена… Если бы там всё было просто, так, конечно, бы остался. А так, получается, что сбегаю на службу. Но уверен: если бы я остался сейчас с Юлей, то мы обязательно поссорились бы.

Время же нашими стараниями наладит между нами мост.

Тяжело в учении, легко в бою.

А. В. Суворов

Изюм

21 февраля — 19 марта 1735 года

Белый цвет для меня может стать в ближайшее время одним из самых ненавистных. И без того, белый — цвет смерти, трусости, сдачи противнику, никогда мне не нравился. А сейчас… Снег. Его было так много, что я всерьёз опасался и за свои глаза, и за то, что кто-нибудь в моём батальоне ослепнет. Но пока обходилось без подобных неприятностей.

К сожалению, вообще без потерь не обошлось. К счастью, безвозвратных не было. Шестнадцать человек у нас заболели различными простудными заболеваниями — и, возможно, даже воспалением лёгких. Есть, конечно, вероятность, что некоторые из них умрут. Но всё же стоит надеяться на лучшее.

На раненых была отдельная статья расходов — частью и мои отложенные деньги. В полку никто не озаботился тем, что необходимо выдавать в казну батальона ещё и для лечения раненых.

Но у нас была своя казна. Все солдаты внесли по одному рублю, фурьеры — по два рубля и так далее, в зависимости от чина. Я лично в батальонную казну внёс сто рублей, и, конечно же, это был самый существенный вклад. И если бы я не раскошелился на действительно немалую сумму, то могли быть и возмущения, может тихие, внутри людей. Но тут не поборы — это своего рода вклад на приварок, который обычное дело для солдат, как и для офицеров складчина на стол.

Вот эти деньги и шли на лечение раненых, которых мы оставляли, как правило, на почтовых станциях, обеспечивая при этом минимальным, но необходимым, набором продуктов и медикаментов. Ну, а остальное — на волю Божью, как и на совесть смотрителей почтовых станций и членов их семей, которые обещали смотреть и лечить бойцов. Бойцы же по выздоровлению должны были догнать нас.

Переходы батальон осуществлял почти что по суворовской методике. Теперь, кроме моих бойцов, в батальоне были наняты обозники. За мой счет был осуществлен найм этих людей, ветеранов, и я потрудился, чтобы и об этом факте знали все. Да, таким образом, я в некотором смысле «покупал» отношение к себе. Метод заслужить доверие и почитание через деньги и услуги — не самый правильный. Но несомненно почти всегда он действенный.

Эта команда обозников, состоящая из двух десятков человек, всегда отправлялась вперёд, опережая даже авангард нашей колонны, как правило, на три-четыре версты. Эти люди выбирали, где лучше сделать остановку для отряда. Они быстро, в течение минут сорока, разбивали небольшой лагерь, разжигали не менее дюжины костров, сразу же начинали готовить горячую пищу и обязательный чай.

Ну, пусть не чай, а, наверное, даже лучше — сбор трав, который и жажду утоляет, и служит профилактикой заболеваний. Например, в каждом травяном сборе обязательно был шиповник, ромашка. Иногда пили ячменный напиток, ещё реже — цикорий. Он без сахара слишком горький.